Бог Муравейника

      Капитан Фредерик Джордж Эбберлайн стоял в крохотном, с трех сторон облепленном невысокими грязными домами внутреннем дворике на Хэнбери Стрит, 29, и, яростно сжимая кулаки, мучительно сдерживался, чтоб не садануть по высящемуся за его спиной забору или по чьей-нибудь любопытной физиономии. Вместо этого он несколько раз с чувством выбранился на всех известных ему языках, припоминая настолько крепкие казарменные выражения, что почтительно стоящий рядом сержант поспешил состроить осуждающую гримасу и отступить на шаг.       Впрочем, этот шаг — самое крохотное, что хотелось сделать сержанту. Больше всего на свете он мечтал, сделав с полсотни таких шагов, оказаться совершенно в другом месте, как можно дальше от грязного, замусоренного дворика, дальше от выражающегося исключительно солдатский бранью начальника, дальше от изуродованного трупа, вытянувшегося на земле прямо у его ног.       — Святые угодники, — шептал он, нервно сглатывая и упорно отказываясь верить в то, что предстало пред его глазами.       Женщина лежала ничком на земле у высокого гнилого забора, развернутая ногами к узкому проходу во внутренний двор. На некрасивом стареющем лице ее с широко распахнутыми глазами навсегда запечатлелось до странности нелепое выражение неподдельного удивления, точно внезапная смерть, вплотную подобравшаяся к ее горлу, до самой последней минуты казалась ей совершеннейшей нелепицей. Но то, что открывалось глазу ниже этого распухшего, с высунутым синюшным языком лица, ниже глубокой рваной раны на горле, впечатлило бы даже человека с каменным сердцем и стальными нервами. На месте живота зияла огромная кровавая дыра, из которой проглядывало вязкое розовато-бежевое месиво изрезанных внутренних органов и белесые иглы ребер. За правым плечом бесформенной сероватой массой лежали аккуратно извлеченные из тела кишки и плавали в побуревшей луже крови куски желудка. Последние мухи, то ли еще не успевшие задремать от осенних холодов, то ли пробужденные ароматами аппетитного пиршества, слетались на трапезу, облюбовывая самые различные части разверзнутого тела.       — Ч-черт, — процедил Фред, дрожащими руками ломая очередную спичку. От непреодолимого отвращения у него что-то мерзко скребло в горле; он всеми силами старался убедить себя, что это все от сигарет, и курил одну за одной, ощущая мерную пульсацию в висках. Ему безумно хотелось отойти от трупа на шаг или хотя бы отвернуться, и потому он часто отвлекался на толпу теснящих оцепление зевак, мотивируя это потребностью утихомирить гражданских. "Слетелись, падальщики! Утихомиришь их, как же!.." — думал он про себя и, не находя подходящего эпитета в английском, принимался сволочиться по-немецки и по-французски.       — Ну, хотя бы работаем на свежем воздухе, да, сержант? — как-то нервно и надломлено усмехнулся Фред, чувствуя, как жалко и страшно прозвучали его слова. Его коллега, растерянный, обескураженный, не нашелся с ответом и только качал головой, не в силах отвести взгляда от ужасающей картины.       Наконец офицеру удалось подпалить кончик очередной сигареты и вдохнуть долгожданный благословенный дым, если и не приносящий ожидаемого успокоения, то как минимум спасающий от липкого запаха требухи, заполнившего собой весь двор.       Однако и это не смогло бы уберечь от невыносимой духоты. Усугубляло ситуацию то, что праздные зеваки, подобно мухам, слетались на свеженькое скандальное событие, несмотря на ранний утренний час. Крохотный двор, будучи не в состоянии вместить такую толпу народа, грозился треснуть прямо по старым швам, где дома срастались мощными боками, плавно перетекая друг в друга.       Самые предприимчивые зрители просились в квартиры, занимая места у окон, облепляли крыши и заборы, чтоб с наилучшего ракурса с комфортом наблюдать за происходящим. Те же, кого природа одарила незаурядной физической силой, усердно работали локтями, расталкивая толпу, и молотили кулаками не желающих тесниться.       Многие дамы с восторженными визгами, охами и ахами просачивались в первые ряды, истошно вскрикивали при виде кошмарного кровавого месива, прикрывая лица платками и краешками шалей; самые впечатлительные незамедлительно лишались чувств и непременно попадали бы на землю, рискуя замарать свои платья, если бы люди не стояли настолько плотно друг к другу, что пространства для падения совершенно не оставалось. Только придя в себя, эти отважные барышни стремились как можно скорее вернуть себе утраченные позиции и посмотреть на ужасающую, но донельзя любопытную картину еще разок хоть одним глазком.       Казалось бы, при такой плотности толпы многие пришедшие позже зрители могли бы разочароваться и, оставив надежду увидеть обещанное изуродованное тело вблизи, разойтись по домам, однако даже те, кто по тем или иным причинам не имел возможности протиснуться ближе к отгороженному полицией пятачку, в обиде не оставались. В толпе зевак ходило столько слухов и небылиц, что ими можно было наполнить не один газетный репортаж, чем с радостью пользовались журналисты из самых разных изданий, чье внимание наконец-то привлекли чудовищные Уайтчепльские убийства. Впередистоящие счастливчики наскоро делились впечатлениями с теми, кому повезло меньше, а те разносили информацию все дальше и дальше, пока она не достигала самой галерки. Там уже без зазрения совести весьма серьезно судачили о том, что коварный убийца изрезал бедной женщине все лицо, отрубил ногу, унес ее с собой и сдернул с пальца кольцо, якобы украденное не далее как прошлым вечером у одного известного ювелира.       Слухами полнились не только статьи ловких пронырливых газетчиков, но и умы слетевшихся на кровь частных детективов из самых разных агентств, а также каких-то энтузиастов, вовсе не имевших никакой лицензии. Все они с жадностью впитывали то, о чем говорил народ, и стремились пролезть поближе к основной сцене, надеясь либо задать пару вопросов официальным представителям Скотланд-Ярда, либо над этими представителями как следует потешиться.       Прошел слух, что полицейские начинают опрашивать всех свидетелей, и им, свидетелям, надлежит немедленно пробиться поближе к месту преступления, иначе их ценнейшие показания записаны не будут. Поднялся сумасшедший гвалт: для жителей Ист-Энда, лишенных всяких развлечений, дача показаний приравнивалось к крайне волнующему и любопытному событию, потому вскоре оказалось, что почти все толпящиеся во дворе люди так или иначе что-то слышали и видели.       Любой из стоящих рядом зевак мужского пола мог бы за полпинты чистосердечно признаться, что пользовался услугами Энни Чепмен и что женщина она не ахти какая, даже для своего нехитрого ремесла совершенно негодная: сварливая, вечно недовольная, мрачная. Кому понравится выслушивать бесконечный поток жалоб от уличной девки? Тем более что жалоб у них, у гулящих, как правило, больше, чем песка на дне морском. И прорывающиеся вперед свидетели, надеясь на то, что подоспевший офицер — вестимо, главный во всем развернувшемся бардаке — угостит их элем и расспросит поподробнее, не расходились.       Но он не спрашивал, и люди роптали, шумели, громко и отчетливо возмущались, чтобы до его ушей донеслось как можно больше недовольных воплей. Один бойкий старичок, прорвавшийся ближе прочих к месту преступления, резонно заметил, что иных людей смерть только красит, на что Фред возразил, что вспоротый живот не красит никого, и в первую очередь не украсит он любопытного старичка, ежели он, старичок, не соизволит убраться отсюда в течение трех секунд. Любопытный ретировался. Люди вознегодовали на этакую грубость и, за неимением лучшего, обругали констеблей, стоящих в оцеплении. Те, по большей части еще необстрелянные и неопытные, переругивались. Но можно ли переругиваться с толпой?       — Сэр! Всего несколько вопросов, сэр, как вы полагаете… — одновременно взывали сотни голосов, и офицер молча скрежетал зубами, не желая, да, впрочем, и не успевая ответить на все градом осыпавшие его вопросы и нападки. Десятки рук хватались за карандаши и принимались безостановочно строчить в блокнотах то, чего он не говорил и даже не думал.       — Люди должны знать правду! — истерически надрывалась какая-то дама из суфражисток, и кучка собравшихся вокруг нее людей подхватывала это воистину справедливое требование. Справедливое, но невыполнимое: в толпе уже образовалось столько видов правд, что стало непонятно, какая из них истинна.       Терпеть этот гвалт становилось совершенно невозможно. Дойдя до определенной точки кипения, Фред рывком выхватил из кобуры револьвер. Предупреждающий выстрел в воздух громыхнул так, что все людское море разом стихло, и только в отдалении все не смолкали упрямые негодующие перешептывания. Сотни зевак воззрились на это пергаментно-белое от ярости очерченное лицо, на котором глаза казались вспыхивающими черными угольками.       — Всем гражданским сделать три шага назад! — люди недоуменно переглядывались, и он рявкнул: — Я сказал, три шага назад, черт вас возьми! Повторять не буду: в первую же сунувшуюся сюда сволочь разряжу всю обойму!       Толпа безмолвствовала, затем прошелестел по рядам тихий шепоток, и зрители засуетились, затеснились назад, наступая друг другу на ноги и отчаянно переругиваясь. Оцепленный усталыми от постоянного напора со спины констеблями кружок сделался просторнее, но теперь еще больше напоминал арену древнегреческого театра, на которой он, Фредерик Эбберлайн, был не то гладиатором, не то львом, а стоящий рядом сержант, нацепивший золотую маску Невозмутимости, играл роль какого-то мудреца в драпированных одеждах.       Третьим и неожиданным героем на этой сцене стал тщедушный пожилой джентльмен в полосатом сюртуке и с золотистым пенсне на крючковатом носу. Он выглядел абсолютно потерянным и, кажется, не знал, к кому обратиться. Фред устало перевел дух и негромко сказал пустым, ничего не выражающим голосом:       — Вы что, оглохли?       Джентльмен помотал головой и растерянно отозвался, абсолютно не зная, куда себя деть:       — Нет, я врач.       Сержант удрученно прикрыл глаза ладонью, одарив своего начальника безнадежно разочарованным взглядом. Офицер сделал вид, что ничего не заметил и равнодушно откликнулся:       — Вас-то нам и не хватало… Ну, — он деревянно махнул рукой на распростертое перед ним распотрошенное тело, — что можете сказать?       Врач, вздохнув, опустился на корточки возле жертвы. Что тут можно было сказать? "Что-то" можно сказать о куче цыганского тряпья, о горе мусора во дворе, но уж никак не о подобном деянии. Здесь слова утрачивали всякий смысл, невозможно было подобрать подходящую характеристику, чтобы описать весь этот кровавый кошмар.       — Уэбб, Карсон, опросите свидетелей, — распорядился Фред, и двое почти одинаковых констеблей дружно откозыряли в ответ и, точно могучие фрегаты, отважно бросились рассекать толпу. Впрочем, офицер не особо надеялся на достоверность показаний "очевидцев", — он слышал их и не сходя с места.       Вокруг особо изобретательных "свидетелей" моментально скапливались островки любопытства. Ораторы рассказывали свои истории искренне, во всех подробностях и старались освистать версии друг друга, притом не ударив в грязь лицом с собственной. По словам этих очевидцев, они все видели и все слышали; наблюдали мужчину в цилиндре…или нет, в котелке, низенького и полного…или наоборот — высокого и стройного. Но все они видели его "вот как я вас сейчас вижу, сэр, — на расстоянии вытянутой руки прошел, экий сукин сын!".       — Только уж совсем очевидную чушь не записывайте, — напоследок крикнул подчиненным инспектор, но те уже скрылись из виду, поглощенные гудящей пчелиным роем толпой.       Фред опустился на одно колено возле врача, тот методично ощупывал конечности жертвы.       — Она мертва уже более двух часов. Сперва убийца ударил по горлу слева направо, затем вскрыл брюшную полость и извлек тонкие кишки и желудок…       — Слева направо? Вы абсолютно уверены? — врач сосредоточенно кивнул, не отрывая напряженного изучающего взгляда от разверзнутого живота жертвы. — Значит, как я и полагал. Убийца подошел к женщине со спины, запрокинул ее голову назад и с силой полоснул по горлу. Об этом свидетельствуют и брызги крови на заборе, вот здесь, — офицер указал на серию пятнышек размером с шестипенсовую монету.       — Это, конечно, замечательно, сэр, — прогудел сержант, — но почему же она не сопротивлялась? Убийце пришлось силой втащить ее во двор, а, между тем, я не могу заметить следов борьбы.       Фред задумчиво нахмурился, оглядывая узкий темный проход во двор, затем, поднявшись на ноги, прошел, насколько позволяла толпа, ближе. Низкий арочный проем, более похожий на нору в стене, ночью заслонялся от любопытных глаз ветхой поломанной калиткой. Впрочем, только ли от любопытных?       — Мне нужно будет поговорить с обходчиком, который ночью дежурил на этом участке, — задумчиво пробормотал он. — Калитка почти наверняка была закрыта, и во двор он не заходил, иначе тело мы бы обнаружили ранее… Скорее всего, дело было так: убийца не набрасывался на нее из-за угла, не поджидал в темном проулке, — он выследил ее где-то на Хэингтон Стрит неподалеку от этого места и представился ее клиентом. В интересах Чепмен было увести его с людной улицы, где они в любой момент могли попасться на глаза констеблю, совершающему ночной обход. Женщины, постоянно работающие в этом районе, прекрасно знают все укромные уголки, где можно укрыться от полиции и уединиться с клиентом. Так что она сама выбрала этот двор, сама привела сюда убийцу и добровольно повернулась к нему спиной. А остальное мы знаем. Если бы это еще хоть чем-нибудь помогло…       Конец его речи потонул в возмущенном вопле, донесшемся со стороны прохода во двор. Предприимчивые Уайтчепльские беспризорники, надеясь сорвать куш с такого вопиющего происшествия, столпились у входа и с каждого любопытствующего прохожего требовали деньги за вход. "Спешите увидеть Дьявола! Только сегодня! Всего три пенни за вход!" — истошно надрывались они, и заинтересованный народ все стекался и стекался на их зазывные вопли; только спустя некоторое время выяснилось, что иным заплатившим приходится за свои деньги стоять в проходе, а то и вовсе за пределами двора, откуда ничего уже было не видать. Обиженные зароптали и поторопились учинить расправу над хитрющими сорванцами, в проходе завязалась потасовка.       — Надо бы их разнять, сэр, — обеспокоенно заметил сержант, но Фред только досадливо отмахнулся.       — Черт с ними, не до того, — он снова обратился к врачу: — Рана на горле глубокая, на вскидку дюймов семь-восемь, значит, скорее всего, и орудие убийства должно быть соответствующим: пожалуй, острый нож с тонким и узким лезвием длиной никак не менее восьми дюймов. Есть предположения, что это может быть?       Пожилой джентльмен вздохнул и усталым жестом поправил накрахмаленный воротничок рубашки:       — Ей богу, вам виднее, офицер. Могу лишь сказать, что лично я знаю один нож, который подходит под такое описание — он используется для посмертного вскрытия. Крайне редко к нему прибегают в обычных операциях и… О, Господи, что это?!       Золотистое пенсне угрожающе качнулось на крючковатом носу врача, рискуя в следующую секунду потеряться в кровавых ошметках не извлеченных убийцей внутренностей. Фред едва сдержался, чтобы не тряхнуть старика как следует за плечи, чтобы тем самым поторопить его с ответом. Врач еще некоторое время молчал, по-совиному хлопая глазами, затем наклонился ближе, рассматривая в распотрошенном теле нечто, ведомое только представителям его профессии.       — Подождите, быть может, это какая-то ошибка… — почти с надеждой прошелестел он, но, видно, картина складывалась прямо у него на глазах, и ни на какую ошибку надеяться уже не стоило. — Он извлек… кое-какие органы.       Последние слова он проговорил быстро и как можно более невнятно; изборожденное морщинами лицо его было смертельно бледно, он упрямо отводил глаза.       — Какие органы? — настойчиво спросил офицер, но собеседник только в суеверном ужасе замотал головой. Слушайте, я не целомудренная барышня, нечего время терять. Так что он извлек?       — Матку и часть мочевого пузыря, — сдавленно прошептал доктор, еще более понизив голос.       Расслышавший это сержант судорожно вздохнул и сурово нахмурился, с силой сжав руки в кулаки. Для его сознания это было уже слишком.       Фред молчал, не найдясь с ответом, будучи не в силах побороть неистребимое чувство гадливости и сопряженного с этим протеста. Он воровато огляделся, поверяя, не слышал ли это кто из зевак, но в толпе продолжали обсуждать совершенно иные увечья жертвы, в том числе не связанные с реальной картиной отрубленные руки, ноги и перегрызенные вены.       — Scheisse! — наконец, выругался он даже почти задумчиво, но врач снова активно помотал головой.       — О, нет, вы даже себе не представляете! — голос старика звенел не то от ужаса, не то от восторга. — Он отделил органы малого таза одним взмахом восьмидюймового ножа да так аккуратно, что не задел прямую кишку, не повредил шейку матки. То есть, убийца знал, как проводится анатомопатологическое исследование, понимаете теперь?!       Офицер помолчал еще с несколько секунд, обдумывая значение этого чудовищного слова, затем нехотя сдался, чувствуя в душе неприятный осадок легкого раздражения, как всегда, когда приходилось признавать свое поражение в чем-либо.       — Не понимаю.       — Преступник должен был обладать знаниями анатомии и хирургии, необходимыми для такого ювелирного извлечения внутренностей, — терпеливо растолковал собеседник.       Рядом раздавалось негодующее сопение. Фред мог не оборачиваться и не гадать: он знал, что сержант не выдержит и выскажет другое предположение. Какое угодно, но — другое. Ему, искренне верящему в некие абстрактные понятия вроде "клятвы Гиппократа" с ключевыми словами "не навреди", было сложно поверить в то, что убийца может оказаться человеком из общества, образованным, думающим, расчетливым. Человеком, равным ему.       — Это совершенно исключено, господа, — уверенно заявил он, поглядывая на коллегу так, словно ожидал его одобрения, — человек образованный едва ли на такое способен. Нельзя исключать возможность, что это был всего лишь сапожник — лезвие сапожного ножа имеет как раз нужную длину, или…       — Нет, не нужную, — спокойно отрезал Фред, — такой нож слишком длинен и для столь тонких манипуляций не подходит.       — Тогда преступником вполне мог оказаться мясник: тут вам и подходящее орудие убийства, и знание анатомии.       Офицер медленно покачал головой. "Да, этого и стоило ожидать, — про себя проговорил он. — Человеку свойственно строить теории, особенно там, где происходит нечто иррациональное, неподвластное его разуму, нечто, во что очень не хочется верить. Мы добровольно ослепляем себя иллюзиями. Отказываясь видеть мир таким, каким он на деле является, человек погружается в красочную, цветистую спячку. Но однажды нужно проснуться…"       Глубоко уязвленный недоверием сержанта врач обиженно заметил:       — Прошу прощения, но вы отрицаете очевидное! Осмелюсь заметить, что человек, которого вы ищете, не только знает человеческую анатомию, но и определенно имеет опыт подобных операций, даже, если хотите, некий талант. Вот я сам, знаете ли, не смог бы за столь короткое время в кромешной темноте извлечь эти органы, хотя без малого тридцать лет занимаюсь своей работой. Если вы так упорствуете, сэр, попрошу найти мне такого мясника, который за пятнадцать минут в ночи сможет провести подобную операцию, и я охотно признаю свою неправоту.       Сержанту ничего не оставалось, кроме как развести руками, Фред уверенно кивнул.       — Хотелось бы знать, куда он дел эти извлеченные органы…       — Забрал с собой, как сувенир на память, — недовольно буркнул сержант, — а может, продал перекупщикам. Находятся же у нас изверги, готовые воровать даже у мертвецов!       Врач тяжело выпрямился и трясущимися руками поправил пенсне.       — Дальше я бессилен, — обреченно сказал он, — если это необходимо, я готов написать отчет и послать его вам почтой, как только закончу.       В лице его, помимо разочарования и легкой горечи, терялось выражение глубокого облегчения, точно вот это дальнейшее "бессилие" скорее радовало его, предоставляя возможность немедленно убраться подальше от омерзительного зрелища.       Фред нервно дернул углом прямого рта и протянул руку для пожатия:       — Благодарю, доктор…       — Филлипс, сэр. Боюсь, благодарности здесь излишни. Честно говоря, — невесело добавил он, — терпеть не могу такие вызовы: мертвым не нужны врачи, а осадок в душе остается такой, будто ты виноват в том, что ничего уже не можешь сделать.       Он коротко и отрывисто пожал протянутую ладонь, подхватил с земли небольшой саквояж с инструментами и, со всех сторон осаждаемый репортерами, начал протискиваться к выходу из этого кромешного ада.       — И все же это невозможно, — покачал головой сержант, оглядывая распростертое перед ним тело с неподдельной жалостью.       Фред устало прикрыл глаза, прислонился плечом к забору и блаженно улыбнулся. Суета последних дней настолько вымотала его, что не осталось сил даже сволочиться по этому поводу. Он тешил себя надеждой на то, что, когда все это кончится, он сможет забежать домой и принять ванну, - о, если бы можно было соскрести с себя кожу, а вместе с ней и мерзостно-едкий налет смерти! А после не зазорно провести вечер в офицерском собрании и там нарезаться по случаю очередной потерянной жизни. Одной больше, одной меньше, — все равно сотня лондонских рожениц в ту же секунду, как остановилось сердце Энни Чепмен, восполнили эту незначительную для общества потерю ватагой истошно вопящих новорожденных младенцев.       — Если бы вот это, — он качнул головой в сторону распростертого тела, — сделали вы, сержант, скажите, чем бы вы руководствовались? Каковы были бы ваши мотивы?       — Я бы такого не сделал, сэр, — хмуро отрезал собеседник, всем видом показывая, что не желает продолжать эту тему. Но офицер не унимался. Со стороны могло показаться, что подобные каверзные расспросы даже доставляют ему удовольствие.       — И все же, если бы сделали? Скажите, для чего, почему, что вы этим хотели бы сказать людям, какую идею донести? Раскрыть подлинную красоту человеческого тела, как раскрывают шкатулку с драгоценностями? – нет, скорее всего, нет. Все же это слишком отвратительно, чтобы даже мозг совершенного психопата узрел в подобном зверстве хоть толику прекрасного, а мы, кажется, имеем дело с человеком в относительно здравом уме. Заявить свой протест против падших женщин, против их ремесла? — возможно, но зачем же ради такой мелкой цели идти на столь большой риск. Свое мнение можно абсолютно безнаказанно выразить и в газете, можно, в конце концов, ограничиться перерезанным горлом и оставить жертву истекать кровью — это тише, надежнее, безопаснее. Если убийца не поленился потратить столько времени на вскрытие тела, притом рискуя быть обнаруженным, значит, игра стоит свеч, его цель масштабнее, чем мы с вами можем предположить. За нее, за эту идею, он готов рискнуть головой. Что бы могло вас подвигнуть решиться на такой шаг?       Сержант основательно задумался, затем неторопливо, взвешивая каждое слово, ответил:       — Я был бы готов рискнуть жизнью только за две вещи, сэр: за свою страну и своих родных.       — Похвально, — едва заметно улыбнулся офицер, — ответ, достойный настоящего англичанина. Полечь за родных и за Королеву-мать… Черт, а ведь когда-то это звучало не так абсурдно!       — Мы рассуждаем о какой-то чепухе. Какая, в конце концов, разница, что у него была за высшая цель! Наша с вами задача — изловить этого безумца и изолировать его от общества как можно скорее, пока он не убил еще кого-нибудь.       Фред сосредоточенно покачал головой и еще раз неторопливо обошел тело, ни на секунду не отводя взгляд, не избегая смотреть на омерзительную кровавую рану. Он чувствовал какое-то неясное пьянящее волнение, почти сходное с подлинным восхищением. От едкого железистого запаха першило в горле, кровь, будто растворенная в воздухе, с каждым вздохом оседала в легких стайкой блестящих червонных бусинок.       — Не-ет, сержант, — угрожающе медленно проговорил он, — мы имеем дело не с безумцем, в этом я убежден. Этот человек знал, что делает; ни единой секунды из проведенного здесь времени он не торопился. Он наслаждался каждым мгновением, как настоящий гурман пытался уловить все оттенки неповторимого вкуса… И если столь низменная красота человеческого сложения не смогла увлечь его настолько, что он вздумал открыть ее всем нам, то красота его мастерства, его умения — совсем другое дело. Нам предстоит изловить очень талантливого человека, уверенного в своих силах, умного и расчетливого. Это вам не неотесанная деревенщина и не сбежавший из "желтого дома" мясник. Это Мастер, одержимый Великой Целью. Не нащупаем Цель, не найдем и Одержимого.       — Надеюсь, вы не пытаетесь его оправдать, сэр, — предостерегающе начал сержант, пристально наблюдая за офицером. — Пусть так, пусть он не безумец, но попытка проникнуть в замыслы этого изверга любого здорового человека сведет с ума.       Кровь мягко стучала в висках, смазанные лица из толпы выкрикивали нечленораздельные вопросы, которым суждено было так и повиснуть в воздухе, уже и так трещащем от нехватки ответов. Офицер стряхнул пепел с кончика сигареты, и тот невесомым сизым перышком опустился на краешек юбки жертвы.       — Вы вообще когда-нибудь убивали, сержант? — вместо ответа поинтересовался он, не переставая разглядывать крошечную прожженную дырочку на забрызганной кровью и грязью черной юбке.       Недоумение и смятение отчетливее, чем какие-либо другие эмоции, проявились на лице собеседника.       — Случалось, сэр, — сдержанно отозвался он, — я застрелил человека во время одной из рабочих демонстраций три года назад. Как сейчас помню, это произошло на Брик Лейн около пяти часов вечера.       Фред с затаенной улыбкой покачал головой:       — И что же вы чувствовали?       — Сожаление, — незамедлительно ответил сержант с действительно неподдельной жалостью в голосе. — Я отнял жизнь, не имея на то никакого права. Так не должно быть. Вы считаете, я должен был ощутить что-то иное?       Офицер задумчиво покачал головой. Затянувшееся молчание и загадочное нездоровое состояние коллеги здорово угнетали сержанта. Он как нарочно вспомнил тот нелепый случай на Брик Лейн, вспомнил себя — растерянного и, наверное, в ту минуту выглядевшего ужасно глупо, вспомнил и лицо убитого: в подробностях, рельефно, точно оно выплыло перед ним сейчас из тумана. Мерзкая холодная дрожь пробежала у него под кожей и липкий страх змеей скользнул по горлу. "Господи, прости меня, грешного" — сдавленно пробормотал он про себя, но читать молитву или креститься не стал: присутствие скептически настроенного коллеги мешало сосредоточиться. Чтобы как-то оправдать свое бездейственное оцепенение, он негодующе спросил, едва не потрясая кулаками:       — Да что вообще может подвигнуть человека на такое зверство?       — Вседозволенность, — едва слышно отозвался Фред. — Вам знакомо чувство, когда в своих руках вы держите человеческую жизнь, крохотную частицу живого существа: слабую, трепещущую и, — черт! — теплую, знаете, как самое свежее молоко? У этого маленького существа есть сердце, и оно истерически заходится от ужаса, как любой твари, ему хочется жить, а его жизнь неразрывно связана с вами тоненькой ниточкой. И вы вольны перерезать эту ниточку или выковать из нее золотую цепь с ошейником. Вы — единственный царь и бог, вам можно все, все, что вы сами можете себе позволить, и даже больше!..       Лицо собеседника посуровело, он сдвинул брови и сложил руки на груди, глядя на офицера вроде бы неприязненно, но с подсознательным страхом, как посетители зоопарка смотрят на запертого в клетке тигра, восхищаясь этим созданием и ненавидя его за безжалостные бритвенно-острые когти.       — А вам это хорошо знакомо?       Фред безжизненно посмотрел перед собой и без улыбки глухо произнес:       — Вы знаете одну хорошую старую игру… Игру в Бога?

***

      Капитан Конной Гвардии Камбелл много и часто смеялся, широко разевая разорванный рот. Глубокий длинный шрам тянулся от правого угла губ до самой середины подбородка — точно, но неаккуратно. Камбелл, вообще, мало чего в жизни боялся, но сейчас в перерывах между полуистерическими смешками все же опасливо поглядывал на высящуюся рядом рослую вороную кобылу. Злющая, с норовом, — такая сгоряча могла и прикусить, и лягнуть кого попало, даже Камбелла.       Лошадь, тоже не обрадованная соседством, стояла неспокойно: фыркала, мотала головой и била себя задней ногой по брюху, с тихим стуком взметая вокруг копыта облачка легкой желтоватой пыли.       Набравшись смелости, капитан Камбелл легонько похлопал по блестящему тяжело вздымающемуся боку и поцокал языком. Все же животинка была хорошая, высший класс, он даже чуточку завидовал, глядя на нее: вон какая вся гладкая, резвая, глаза сверкают, грива щеточкой, — красавица.       На его задорное цоканье лошадь недовольно дернула головой и уставилась на него бешенными налитыми кровью глазами.       — Тихо… — начал было он, но тотчас осекся.       — Спокойно, ну! — перекрыл его слова хрипловатый надорванный голос седока.       Стоящий у стремени Камбелл, принужденно смеясь, поднял голову и столкнулся взглядом с лихорадочно поблескивающими глазами всадника.       Тот рывком стащил с головы пробитый пробковый шлем, обнажая копну взъерошенных пропыленных волос. Худое, с точно вырезанными скулами лицо его было грязно, и он, смочив ладонь водой из фляги, нервным движением пытался стереть пыль, грязь и кровь, но чтобы смыть теперь эту одинаковую для всех солдат и офицеров маску, потребовалось бы сунуть голову целиком в бурдюк с водой. Он слабо закашлялся и сплюнул сквозь зубы: за все четыре года Индийской и Афганской кампаний надышался песком так, что легкие превратились в пылевой мешок.       — Черт вас дери, вы можете живее шевелить ногами?!       Он с силой стиснул шенкеля, и кобыла, храпнув, рванулась с места туда, откуда медленным длинным червем ползла вереница одинаково оборванных грязных пленников. Ветер свистел в ушах и трепал волосы, сердце билось истошно, все никак не желая успокаиваться после утреннего наступления. Руки подрагивали от напряжения, наскоро вытертая от крови сабля тяжело била по голенищу сапога, вездесущий песок скрипел на зубах. Так бы и летел на горячую голову, не разбирая дороги.       Поравнявшись с шеренгой обезоруженных афганских сепаратистов, он натянул поводья, да так резко, что лошадь едва не стала на дыбы. Повстанцы удерживали крохотный городок, располагающийся близ Кабула, на протяжении двух дней. Теперь, полуразрушенный тремя передовыми отрядами генерала Робертса, он напоминал развалины древних городов: то там, то тут за невысокой стеной, испещренной широкими брешами и крохотными выщерблинами, выплывали остовы некогда жилых домов, демонстрирующих теперь обглоданные куски стен и фасадов, обвалившиеся прогалины крыш и горы пыльных камней там, где некогда пролегали узкие вертлявые улочки. Стоило ли целых два дня страдать, по одному вымирая в этом желто-бежевом песчаном мешке, ради какого-то крошечного городка?       — Живей! Живей! Шевелись! В строй! Налево! — огрызались конвоиры на едва волокущих ноги усталых людей и, взглядывая на всадника, резво отдавали честь.       — Капитан Эбберлайн, сэр, — окликнул его молоденький лейтенантик, ведущий колонну. По его растерянному лицу сразу было ясно, что он понятия не имеет, что делать с пленными. — Куда их теперь?       — Куда? — он чуть призадумался, утихомиривая биение крови в висках, и тотчас, дьявольски усмехнувшись, махнул рукой. — Колонна, стой! Стой, кому говорят!       Наконец, его приказ перевели, и афганцы скученно остановились, напирая сзади на передних       — Эй, Кэмбелл! Не желаете полюбоваться? — Кэмбелл желал, но вот шагать по песку ему явно не хотелось.       Бормоча проклятия на свою голову и на голову безвременно почившей в утреннем сражении лошади, он все же подтянулся поближе и снова занял прежнее место у стремени.       — Постройте их в две шеренги! — скомандовал Фред и, пока солдаты пинками и тычками строили пленных поровнее, обернулся к сослуживцу, чувствуя едва заметное удовлетворение от того, что мог при прочих равных условиях смотреть на него сверху вниз, пускай даже так, почти в шутку. — Скука смертная: два дня — к чертям, а ради чего? — ради кучки оборванцев в рубище?       — Да-а, — согласно протянул собеседник, — развлечений здесь маловато, особенно для такого молодого человека, как вы. За годы службы здесь, небось, все уже приелось?.. Вот и мне порядком все опостылело, — скорее бы домой! А эту черномазую сволочь — расстрелять, да и дело с концом, нечего с ними возиться. Если хотите, я послежу, скомандую, а вы можете по своим делам. Вон, приятель ваш, Джерри, письма жене рулонами пишет!       — Ч-черт, и мне надо бы написать… Впрочем, успеется на досуге, — он оглядел выстроившиеся перед ним два ровных ряда по восемь человек в каждом, — то были все выжившие при захвате города жители. Все ли из них при этом были сепаратистами, не мог сказать никто, а мороку дознаваться взял бы на себя только праведник Джерри.       Фред нехотя спешился. Он попривык к чувству относительно твердой почвы под ногами и неторопливо прошел мимо обеих шеренг, оглядывая грязных смуглокожих людей в мешковатом рваном рубище. Только на тех, кто стоял в первом ряду, под слоем седой пыли угадывались более яркие и богатые одеяния.       — Не поверите, капитан, — резво просверлил воцарившуюся тишину лейтенантик, восхищенно наблюдавший за старшим по званию, — но здесь целая семья от мала до велика — все не только принимали участие, но были инициаторами сопротивления, — они сами в этом признались.       Действительно, при более пристальном рассмотрении людей, составляющих первую шеренгу, можно было обнаружить их очевидное родственное сходство. Сразу охладев ко второй шеренге Фред махнул рукой.       — Что-то их слишком много, вам не кажется? — он ни к кому определенно не обращался, и потому каждый из солдат и офицеров воспринял это на свой счет. — Второй ряд стоило бы… утилизировать. Только уж давайте официально, мы все же не убийцы. Кто у нас там за приговоры отвечает? — лейтенантик что-то неразборчиво пискнул в ответ, и капитан спокойно улыбнулся. — Ну, вот и тащите сюда приговор. Любой.       В ожидании заветной бумаги он еще раз обошел первый ряд, задерживаясь на каждом лице в отдельности. Все же что-то жуткое, ненавистническое таилось на дне каждого обращенного на него взгляда, и от всей массы этих взглядов становилось не по себе, точно от роя ос, зудящих над ухом, готовых ужалить в любую секунду, и особенно тогда, когда к этому не готов.       Он считал шаги и людей, пытаясь в их безмолвных глазах прочесть то послание, которое каждый из них несомненно ему сейчас приготовил, и ощущал на своих плечах гнетущее облако ненависти. Кровь стыла в жилах; он продолжал считать и смотреть: старик со сморщенным лицом, старуха — безликая мышь в тряпках, отец — бородатый сильный мужчина в белых одежах, его жена — полная, в огромной черной хламиде, трое сыновей — погодки, с одинаково горящими взглядами, одинаковыми чертами лиц и, кажется, дочь… До нее он не дошел — окликнул мальчишка с драгоценной бумагой.       Солдаты выстроились в шеренгу напротив обреченных пленных, защелкали затворы винтовок, участники и зрители священнодействия замерли в ожидании.       Чтобы иметь обзор получше, Фред снова вскочил в седло, сжимая в руке приговор, который, по некоторым причинам, не доверил бы никому.       — От имени Великобритании, — раскатисто рявкнул он с неизменным рычащим "р". Он прекрасно знал, как торжественно и грозно звучит в эту минуту и, в общем-то, не мог не наслаждаться моментом, скрывая за отчетливыми командирскими нотками в голосе легкое волнение. Каждый раз прежде, чем оглашать приговор, он пробегал его глазами, ища вот эту спасительную фразу: "от имени Великобритании", и холодел при мысли, что ее там однажды не найдет. Что же, тогда придется говорить? — от своего имени?       — От имени Великобритании, — безо всякой заминки повторил он, и повторил бы еще с десяток раз, прежде, чем эта приятная, легкая фраза прохладным туманным облаком осядет в разгоряченном мозгу. Он мог повторить еще, как трижды повторяют "Господи, помилуй" в молитве. Он прекрасно знал, что остальные: солдаты, офицеры, сошедшиеся посмотреть на казнь, вот этот забавный безусый лейтенантик в пробковом шлеме — все жаждут услышать это вновь, все слушают приговор только из-за этой фразы. И он с удовольствием повторил ее в третий раз:       — От имени Великобритании, приговариваю… — и дальше читал, уже без остановки, прислушиваясь только к ровному, спокойному биению собственного сердца и легкому шуму крови в висках.       В рядах прошло движение; зрители и исполнители приговора понимающе переглянулись. "Смотрите, мы делаем это во имя Великобритании" — словно бы говорили эти взгляды. Он тоже хотел спешиться и, вскинув винтовку, приложиться по одному из стоящих рядком повстанцев, но от этого потерял бы львиную долю какого-то странного величия, окружавшего сейчас его прямую ладную фигуру. Он чуть улыбнулся.       — Огонь! — озвучил он коротко и негромко и дал столь ожидаемую отмашку.       Громыхнул слаженный, как часы, выстрел, и весь ряд бунтовщиков, точно повинуясь его команде, пошатнулся и рухнул навзничь.       Работа солдат на этом заканчивалась, лишних действующих лиц на сцене оставаться было не должно. Он дождался, когда они отправятся в лагерь и останутся только трое: он, Кэмбелл да лейтенантик-переводчик.       Фред смотрел на все обращенные к нему отчаянные лица и с неприятным для себя страхом ощущал, насколько разрослось облако ненависти, беспрестанно надвигающееся прямо на него. Несмотря на то, что живых людей стало вдвое меньше, гнева и сил у оставшихся пленников будто только прибыло. И он внезапно ощутил спонтанную потребность что-то сказать или сделать, причем незамедлительно; что-то такое, что смогло бы заставить вот этих смертников напоследок похолодеть от ужаса. Вместе с тем его тянуло немедленно полететь вскачь и унестись от этого места на тысячи лиг, хотелось орать от страшной душевной боли и какого-то пустого переизбытка всего. За четыре года Индии и Афганистана он навидался такого, что, казалось, испробовал абсолютно все, и пресыщенность увиденным камнем стояла в горле. Он ощущал себя вусмерть пьяным и, наверное, действительно был пьян от всей этой крови, грязи, пустоты, вседозволенности, головокружительной свободы и абсолютной, божественной власти. Восемь жизней замерли перед ним в ожидании приговора, и он мог делать с ними, что угодно, управлять ими, как марионетками, подобно кукольнику в дешевом уличном театре. Мог казнить и миловать, наказывать и поощрять, и каждая из вверенных ему жизней казалась крохотной свечкой, отданной в его руки: зажег-потушил… "Как упоительна власть, как чувствуется она каждой клеточкой тела. Даже когда ты грязный, пыльный, усталый и истощенный многотрудным походом, ты не перестаешь быть для этих людей единственным Богом, выше всякого Аллаха. Аллах не властен над их судьбами нисколько, он может смотреть за этим театром как зритель, но не как постановщик пьесы!" — эти мысли яркими искрами вспыхивали в затуманенном кровью разуме.       Захотелось смеяться; смех распирал грудную клетку и рвался наружу вместе с бешено колотящимся о ребра сердцем. И если бы он все же отважился, если б засмеялся, это было бы похоже на истерический хохот припадочного из "желтого дома", но он молчал, тяжело глядя на пленников, и для них казался каменным изваянием всадника, но не живым человеком.       — Скучно все же, — зевнув, прервал его горячечные мысли Кэмбелл, и Фред неожиданно откликнулся на это будничное замечание странно лихорадочным, дрожащим от внутреннего напряжения голосом.       — Скучно? В самом деле, тоска смертная! Впрочем, давайте сыграем в одну занятную игру. Называется "Игра навылет" или "Игра в Бога", не знаете такой?       Кэмбелл не знал, но, заинтригованный, даже перестал опасаться укуса бешенной кобылы и приблизился. Покинул свой уютный насиженный уголок и переводчик, за которым, впрочем, все равно бы послали.       — Правила объясняю один раз, — переводите, лейтенант, — их незнание не освобождает вас от участия в этой невинной забаве. Итак, слушайте: здесь шесть патронов, — он крутанул барабан револьвера, тот отозвался тихим приятным треском, — вас восемь человек. Вы рассчитываетесь от первого до пятого, тому, кому выпал пятый номер, я дарю пулю промеж глаз. Я сам назначаю человека, с которого начнется отсчет, и сам определяю направление счета. Если вы умеете считать хотя бы до десяти, то понимаете, что патронов на всех не хватит; те двое, кто останется в живых после этой игры, будут объявлены победителями и награждены… ну, а это уже сюрприз. Готовы?       Вопрос был адресован скорее любопытному Кэмбеллу и переводчику, что сверлил его фигуру взглядом, полным суеверного ужаса и уважительного трепета. Они, конечно, с готовностью кивнули. Фред снова спешился, взвел курок и уверенно подошел к мужчине с курчавой черной бородой — к главе повстанческого семейства.       — Ты начнешь, — он подождал, пока лейтенант на ломаном арабском передаст его слова и дополнительно еще раз повторит правила. — Давай, считай.       И он тихо, едва уловимо прошептал, шевеля пересохшими губами:       — Один…       А за ним понеслись такие же шипящие, шаркающие арабские слова, непомерно длинные для коротких, отрывистых чисел. Женщина, называя свое число, не сдержала рыданий, плечи ее содрогнулись, и вместе с ними колыхнулся бесформенный черный балахон, но никто не посмел ее утешить.       — Пять, — оборвался тихим шелестом голос одного из сыновей. Он растерянно поднял голову, и губы его еще раз повторили это "Пять", только уже беззвучно, но как будто удивленно.       Резко и холодно разрезал звенящую тишину одинокий точечный выстрел. Мальчишка еще несколько мгновений стоял, как и все, и из крошечного темного отверстия во лбу понеслась к носу кровавая дорожка. А затем с хлюпающим звуком рухнул на землю лицом вниз. Сухой песок медленно окрашивался кровью.       Остолбеневшие, словно вмерзшие в землю пленники молчали, слышались только глухие завывания обезумевшей от горя женщины.       Кэмбелл зачем-то снова рассмеялся, хотя никому из участвующих в жестокой забаве уже давно не было смешно. Казалось, трое людей — ведущий, переводчик и зритель — теперь торопились скорее с этим покончить, но опасались друг другу об этом сказать: такой шаг мог бы выглядеть трусостью в глазах товарищей. Потому игра продолжалась: капитан приказывал, переводчик переводил, зритель смеялся и отпускал пошловатые замечания. Возможно, если бы он молчал, вышло бы проще: как-нибудь досчитали бы уже, убрали трупы и разошлись, но он смеялся, и игра превращалась в увлекательное леденящее душу представление.       Снова считали: один, два, три, четыре, пять, — раздавался глухой выстрел, кто-то падал как подкошенный, снова один, два… Завывала женщина, песок из желтого становился коралловым, ярким, под цвет британских мундиров. Пленных осталось всего трое. Один, два…       — Пять, — раздался неуловимый голос из конца шеренги, Фред остановился точно перед невысокой фигуркой, голова которой была прикрыта грязной зеленоватой шалью. Девушка подняла лицо, и янтарно-желтые глаза с четко очерченными радужками взглянули на англичанина испуганно и в то же время решительно, с неколебимым достоинством. Стройная, смуглокожая, темноволосая, вся какая-то шелковистая, манящая, она была безумно красива. Рука капитана с зажатым в ней револьвером дрогнула, от этой дикой нетронутой красоты у него, казалось, дыхание замерло в горле.       Он спустил курок, девушка зажмурилась. Пуля прошла в дюйме от ее виска, продырявив зеленую шаль; ткань легко качнулась, и девушка снова бессильно уронила голову. Она стояла тихо, не шевелясь, но Фред прекрасно знал, что все тело ее мелко дрожит и колени подгибаются от страха и мучительного ожидания.       — Предполагалось же два победителя, нет? — то ли с негодованием, то ли с облегчением спросил Кэмбелл.       — Правила игры можно и поменять, — лениво отозвался Фред, перезаряжая револьвер.       Не замечая более никого, он подошел к девушке ближе и запрокинул ее голову за подбородок, заставляя взглянуть на себя, по-хозяйски сбросил шаль, укрывавшую шелковистые волосы. У нее была ровная, бархатистая кожа, которую, казалось, может оцарапать даже самая малость — прикосновение его рук в белых перчатках. Он осматривал ее пристально, неторопливо, с наслаждением улавливая краешком глаза, как отчаянно зло сжимает кулаки ее отец. Большим пальцем очерчивая контур ее губ, он наблюдал меняющееся выражение пронзительных янтарных глаз: боль, страх, смятение, стыд…       — Этих двоих — Фред махнул рукой в сторону матери и отца, стоящих неподалеку, — отведите в лагерь, лейтенант. И пригоните сюда каких-нибудь индийских рекрутов — трупы убрать.       — А с ней что делать, капитан? — глупо спросил мальчишка, и Кэмбелл неудержимо громко расхохотался. Фред тоже негромко хмыкнул.       — Вот это уже моя забота. Исполняйте приказ.       — Какие дальнейшие распоряжения будут относительно вот этих пленных?       Странное негасимое раздражение поднялось у него в душе. Какие распоряжения! Да эти пленные — не пленные уже, а смертники, будущие трупы. Впрочем, нет, они уже — трупы, время, через которое они перестанут дышать, ничего, в сущности, не решает. Он еще раз заглянул в лица оставшихся в живых отца, матери и дочери. У первых двоих лица — белые, несмотря на врожденную смуглость кожи. Людям с настолько белыми лицами уже ничего ни на этом, ни на том свете не страшно, они и сами не чувствуют себя живыми. Лицо девчонки… Черт, до чего же она…       — Этот, с бородой, в трубу вылетит не сегодня-завтра. Приготовьте, кстати, пушку, зачем мучать его ожиданием?!       Девчонка что-то испуганно залепетала, обращаясь к лейтенанту, как к единственному говорящему по-арабски, тот охотно перевел ей слова старшего по званию. Она резко дернулась, как от сильного удара и, не переставая лихорадочно шептать что-то непонятное, бросилась на колени, на карачках подползла к английскому капитану.       — Что она говорит? — поинтересовался Фред, с сатанинским удовольствием наблюдая за ее унижением.       — Умоляет вас не казнить ее отца таким дьявольским способом, сэр. Она говорит, что, согласно их верованиям, человек должен сохранить целостность своего тела, чтобы предстать на Том Свете в лучшем виде. То есть, — тут он позволил себе усмехнуться, подражая манере собеседника, — по кусочкам их Бог людей не принимает, только целиком. Она говорит, что отдаст последнее, что у нее есть, лишь бы спасти отца от позора.       Капитан посмотрел на девушку сверху вниз; она склонилась так низко, что почти простерлась на песке возле его сапог.       — А ей не кажется, что она не в том положении, чтобы ставить условия? Зачем мне платить за то, что можно без труда получить даром?       Лейтенантик не нашелся с ответом, браво откозырял, увел пленных, подгоняя их штыком. Кэмбелл напоследок еще разок рассмеялся.       — Красивая девчонка, Эбберлайн. Если б не был тебе жизнью обязан — непременно поспорил бы с тобой за нее! Приятного вечерочка, капитан!       Он подхватил под уздцы красавицу-лошадь, из-за которой тоже здорово завидовал удачливому сослуживцу. Надо же, как выпадает людям: и кобыла резвая, и пленница такая, что дыхание перехватывает, и сам хоть куда, — годится ли такая удача? Впрочем, — утешал себя Кэмбелл, — если здесь, на войне, человеку начинает везти, значит, конец его близок. Так хорошо карты только перед смертью ложатся. И подумал с вящей отчетливостью: Кабул не переживет офицерик, — неспроста это везение и не к добру.       — Пойдем, покажешь свой дом, — хрипловато сказал Фред, рывком поднимая девушку с земли. Ноги ее не слушались, от ужаса она едва могла идти.       — Не дури, по своей воле или нет — дойдешь. А нет — застрелю, как собаку. Как собаку, понимаешь? Черт, не понимаешь... — Он неумолимо волок ее за собой и ругался, силясь припомнить какие-то основные арабские слова.       Ее дом, попавший под обстрел и потому частично разрушенный, стоял на отшибе, и это было только к лучшему — сюда при всем желании не дошли бы никакие солдаты, ищущие чем поживиться в опустевшем городе.       В дверях он подтолкнул ее дулом револьвера в спину. Девушка остановилась посреди разворошенной комнаты, в ее выразительных глазах плескалось неверие, растерянность, страх, стыд и мольба. Сейчас, каждую ночь встречая во сне этот взгляд, Фред думал, что так выглядит осуждение.       Она прекрасно знала, что неотвратимо произойдет дальше, но металась, видимо, не зная, как будет достойнее: раздеться самой, не опускаясь до заведомо пустой борьбы, или же сопротивляться до конца, даже зная, что конец наступит быстро, правда, куда болезненнее. И решила в пользу второго.       Черт знает, правильно ли она рассудила, потому что борьба получилась короткой: припереть к стенке истощенную девчонку для охваченного животным желанием мужчины — раз плюнуть. Измотанная утренним сражением, в единый миг потерявшая всех родственников и знакомых, ради оставшихся в живых родителей, ради отца она готова была потерять себя. Она быстро устала и безвольно опустила руки, безоговорочно подчиняясь победителю.       Нестерпимая, ослепляющая ярость к этому роскошному женскому телу натянутой струной дрожала в каждом нерве, наполняла каждую клеточку тела. Он помнил, как с силой рванул наброшенную на тело девушки хламиду, высвобождая ее точеную фигурку из нелепой мешковатой одежды, помнил ощущение ее груди, наполнявшей ладонь, вкус искусанных до крови губ, помнил протестующий крик ненависти и боли. Помнил, как она сдалась, и он подумал в опьянении, что эта жизнь и это тело — в его руках, буквально, и эта мысль, разрывающая кипящий разум, дарила новые силы, еще больше разжигая ярость. Он мог наслаждаться ей, как хотел, мог провести с ней остаток дня и всю ночь, мог унижать и измываться над ее телом, если бы это уже не надоело с другими. Несмотря на свою исключительную красоту, она ничем не отличалась от других, а на красоту он уже налюбовался вдоволь, уже ощутил жар ее тела и вновь почувствовал возвращающуюся пустую пресыщенность всем этим. Ему почему-то все казалось мало.       Он по секундам помнил дальнейшее. Как встал, привел себя в порядок, насколько это вообще было возможно; она лежала на вытертой войлочной подстилке, мучительно пытаясь руками прикрыть наготу. Но он вновь рывком поднял ее за плечи и приник ртом к ее безвольным губам, затем резко оттолкнул девчонку к стене и спустил курок, дрожа от разрывающего грудь чувства сладостного возбуждения.       Уже в лагере он спокойно прошел к бадье с водой, умылся, оттер от крови руки, спрятал в кобуру револьвер, ощущая при этом какое-то странное облегчение, будто всецело овладел вожделенным телом пленницы только сейчас, зарядив пулей в ее хорошенькую головку.       И что он чувствовал? Кроме облегчения, кроме дурманящей радости, кроме восторга перед собственными силами? Тогда — ничего кроме этого. Призраки прошлого приходят позже, не дают спать по ночам, заставляют просыпаться в холодном поту. Они обязательно возвращаются, все унесенные жизни, все до единой, стоят, смотрят укоризненно, поскрипывают что-то на своем неведомом языке и жутко качают головами.

***

      — Вы в порядке, сэр? — взволнованно спросил сержант, вдруг почувствовав неясную жалость к этому человеку, придуманная которым "Игра в Бога" отчетливо отразилась у него на лице и стала более-менее понятна безо всяких слов.       Резкое, жесткое лицо офицера бледнело и мрачнело, и глаза то и дело наливались безграничным торжеством, но после взгляд мерк, и огнистые всполохи отчаянной властной ненависти притухали, точно забросанные золой.       Казалось, он слепо пытается нащупать в воспоминаниях какой-то неясный образ самого себя, и сам страшится найти и вытащить на свет божий именно этот образ: черный, страшный, звериный. Глядя на собеседника, он в упор не замечал его, как не замечал и толпу, и дикие возгласы, и скучные просьбы констеблей из оцепления: "Расходитесь, не толпитесь, не на что тут глазеть!".       Грузный, издалека похожий не то на древнего мамонта, не то на вышколенного дворецкого из старого замка, сержант тронул инспектора за рукав шинели и только этим сумел обратить на себя внимание.       — Вы в порядке, сэр? — повторил он с нарастающим беспокойством и встретил взгляд: озлобленный, волчий, насмешливый. "Нашел" — односложно подумал сержант, не зная, радоваться этому обстоятельству или печалиться, но Фред тряхнул головой, привычно выругался и, чуть закашлявшись, махнул рукой. Глаза у него при этом стали обычные: глубокие, стальные и совершенно непроницаемые.       Он рвано вздохнул и нервным движением поправил ворот шинели:       — А, впрочем, забудьте. Вспомнилось — дрянь. Это я так, — тут он снова дергано усмехнулся и поспешно сунул руку в карман, за спичками, — со скуки.       «С какой такой скуки, к чему тут скука? — Насупившись, думал сержант, досадуя на коллегу и на собственное за него волнение. — То же мне, скука — женщину изуродовали, беда, что делать — непонятно, ни единой зацепки. А тут тоже еще — скука! К чему он вообще об этом заговорил? "Игра в Бога" — тьфу! — еще одно больное измышление; в наше время все стараются в людей играть, и то не у всех выходит, а он — туда же, в Бога…». Он мог ворчать про себя еще долго, равно как и Фред мог долго самозабвенно копаться в кармане, не замечая никого вокруг и еще не до конца вынырнув из омута воспоминаний, но внезапное резкое движение в вязко колышущемся мареве толпы заставило обоих быстро вскинуть головы.       Собравшиеся во дворе зеваки удивленно оглядывались и шипели, — толпу точно разрезало тонюсенькой ниточкой. Люди толкались, активно работали локтями, рычали, отмахивались, говорили разом, и в этом сонме голосов ничего толком разобрать было нельзя. Фред нахмурился и приблизился на шаг к оцеплению, как раз к тому участку, где нарастало волнение, - и, пожалуй, вовремя.       — Эй, постой, куда-а!.. — трубно воскликнул один из констеблей, когда под рукой у него проскочила легкая и удивительно верткая белая тень. Она вылетела за оцепление, едва не споткнувшись, ускользнула от потянувшейся за ней руки полицейского и остановилась, а точнее — закостенела в двух шагах от трупа. Рыжие, кое-как присобранные в колосок волосы на висках выбивались из растрепавшейся прически, веснушчатое лицо, вопреки обыкновению, казалось пергаментно-белым, а расширенные от ужаса темно-карие глаза оцепенело пожирали уродливую кровавую картину.       Констебль из оцепления сделал попытку вывернуться и утянуть резвую девчушку прочь с места преступления, но Фред оказался проворнее: в два шага он оказался у Мэри за спиной и грубо развернул к себе за плечи, заставляя отвести взгляд от разверзнутого трупа подруги.       Девочку била крупная неудержимая дрожь, он крепко сжимал ее плечи, но удержать это истерическое биение было невозможно, и его руки тоже дрожали.       Мэри вдруг сипло вздохнула, рыдающе прошептала "О, Господи!", и, положив руки ему на грудь, ткнулась лицом и как-то по-детски горько, но очень тихо заплакала, вздрагивая всем телом, и отчаянно цеплялась слабыми руками за ворот его шинели, тянула на себя. Ему было неловко и неудобно, — будучи много ниже его, она тянула безотчетно сильно, буквально висла, рискуя оборвать воротник. Пришлось наклониться; он странно огляделся и лишь удостоверившись в чем-то, ведомом только ему одному, чуть приобнял ее нескладную, неоформившуюся фигурку.       Она явно была только с постели, одевалась впопыхах, поднятая по чьему-то тревожному зову. На спине стайка не до конца застегнутых мелких пуговок разлеталась ласточкиным хвостом у самого ворота, из-за чего и без того широковатое в горловине льняное платьице скосилось набок, чуть обнажая по-детски острое плечо, усыпанное яркими брызгами крупных веснушек. Хрупкое тело все еще била истерическая дрожь, воздух мелкими порциями с сипом входил в склеившиеся, как крылья бабочек, легкие. Мужчина покрепче прижал ее к себе, успокаивающе поглаживая по пушащимся волосам, и эта вынужденная, растерянная ласка точно надорвала что-то в груди у девочки: она тихо всхлипнула, судорожно хватаясь ломкими пальцами за рукава грубой офицерской шинели, точно за единственную соломинку, удерживающую ее над кровавой бездной.       И кто мог предположить, что выйдет именно так: нелепо и жестоко? Джон, в шестом часу утра разбудивший ее громовыми раскатами кулака по двери, сказал только, что Энни, кажется, ранена, что ей нужна помощь и что он немедленно побежит обратно на Хэингтон Стрит и все как следует разузнает. Но разве смогла бы Мэри спокойно спать, натянув до самого носа одеяло, когда женщина, с которой она жила под одной крышей уже без малого пять лет, нуждается в помощи? Наскоро сунула ноги в старые ботинки и выбежала на улицу, заторопилась, задыхаясь, — страшилась опоздать. Пока бежала, дважды споткнулась о развязанные шнурки, в кровь ссаднила колени и стесала ладони о мостовую, — почему-то теперь это досадное обстоятельство особенно настойчиво лезло в голову, подхлестывая волну жалости к себе. И вот — добежала, прорвалась и никому уже не нужна. Нет больше Энни.       Причудливый паутинчатый вальс кружился перед крепко-крепко зажмуренными глазами, и из этой сухой темноты то и дело выступало лицо убитой: то сварливое, недовольное, то заливисто смеющееся, то ласковое, нежное. Целая галерея разнообразных лиц плыла по кругу, то вспыхивая, то угасая, и не было от них спасения. Так некстати вспомнилось, как вчетвером сидели прошлым вечером: до чего же хорошо было! — дождь хлестал за окном, огонь гудел в жерле старой печки, Мэри — счастливая, довольная, рассказывала о чудной кондитерской, о забавном немце, об усатом "именитом пожарнике" и о том, что, возможно, в скором времени станет-таки сестрой милосердия. И Энни ворчливо отвечала, пряча улыбку за напускной суровостью, что непременно сошьет для новоиспеченной сестры милосердия белый чепец с алым кантом и подарит пару кружевных воротничков, чтоб перед солдатами да офицерами не зазорно было появиться. А тут вступил Джон и как можно строже заявил, что нечего перед этими военными нарядами хвастать, и на всякий случай предупредил, что в Индию ее никогда не отпустит. Да кабы ждал ее кто в этой Индии, кому она там нужна?! — и все смеялись, и Энни заливалась громче всех…       Мэри точно со стороны услышала собственный захлебывающийся всхлип, перешедший в тихий сдавленный стон, и упрямо прижалась потеснее, вдыхая суховатый запах крепкого табака, — надежный, уже знакомый запах.       — Черт возьми, Уилкинс, за что вам платят? — не отпуская от себя девочку, угрожающе прошипел Фред крепкому усатому констеблю из оцепления. Тот виновато потупился.       — За то, что я не пускаю людей на место преступления, сэр… Но я не виноват, клянусь, она слишком шустрая — под рукой проскочила, — успеешь тут остановить!       Он лепетал еще что-то малопонятное, но офицер неприязненно дернул углом губ, пресекая поток оправданий       — Лучше не попадайтесь мне на глаза, — предупредил он.       Но растяпа Уилкинс еще сгодился, — девочку надо было оттащить подальше от трупа, да и вообще, насколько это возможно, подальше от шумихи. Но на затопленном народом дворе едва удавалось разглядеть относительно пустые пятачки у дальнего дома, где толпа немного редела. Желая загладить свою вину, констебль, подобно непримиримому кораблю, уверенно пошел разрезать людскую массу широкими плечами. Любопытные расступались нехотя, и то только для того, чтобы спустя секунду вновь наброситься с расспросами и вновь подхватить исписанные блокноты, готовясь строчить для газет очередную чепуху про "занимательное происшествие".       "Что, что там случилось?" — наперебой раздавалось в дальних рядах, и ближние лениво оборачивались и отвечали, нарочито пренебрежительно растягивая слова, хотя сами были заинтересованы происходящим не меньше: "Да девчонка какая-то едва на труп не наскочила!". Это заявление, что к окровавленному телу можно подобраться поближе, всколыхнуло чуть охладевший интерес, а группа энтузиастов даже попыталась едва ли не штурмом взять оцепление, что, впрочем, завершилось крепкими тумаками самым любопытным.       Кое-как протолкавшись сквозь толпу с все еще отчаянно прижимающейся к рукаву девочкой, Фред спешно огляделся в поисках какой-нибудь скамьи, куда ее можно было бы усадить, но на глаза попался только остов здоровенной ржавой трубы — сгодился и он. Как только Мэри отцепилась от руки мужчины, многочисленные репортеры и частные детективы, точно ожидавшие именно этого момента, налетели с вопросами так торопливо, словно боялись, что в следующую минуту инспектор исчезнет, как дух на спиритическом сеансе. Он, однако, не исчезал, и уже как минимум трое наиболее активных журналистов напрашивались на то, чтобы лично проверить на себе, что офицер состоит из плоти и крови. "Как вы прокомментируете…", "Что вы можете сказать…" — наперебой галдели люди с блокнотами; "Немыслимо!", "Чудовищно!" — вторили им простые обыватели.       — Не ваше собачье дело, — рычал Фред то ли кому-то определенному из толпы, то ли вообще всей толпе сразу. — Сержант, помогите тут…       И всегда сохраняющий важный, представительный вид сержант принимался усмирять по отдельности каждого любопытствующего. Но никакая важность не могла унять пыла собравшихся, да и собравшихся этих оказалось столь много, что потребовался бы не один десяток сержантов, чтобы их вразумить.       Забытая в пылу перебранки Мэри забилась в самый угол, поближе к холодным стенам дома, съежилась, обхватив руками плечи, и мерно раскачивалась из стороны в сторону, шепча на одной и той же ноте однообразное мучительное "О Господи, о Господи, о Господи…". Застывший взгляд ее упорно высматривал в толпе какую-то точку, словно искал вновь встречи с чудовищным окровавленным трупом, распростертым на земле у забора. Но забор частоколом закрывали от ее глаз сотни ног, а в полубезумных истерических возгласах трудно было разобрать хоть что-то дельное.       — Бедняга, — покачал головой сержант, с сожалением глядя на крохотную раскачивающуюся фигурку, — ей бы сейчас домой, в тепло, да чаю горячего!       Сквозь зубы обругав очередного энтузиаста, Фред дергано обернулся к девочке. "Верно, замерзнет еще… Глупая, ну до чего же глупая!" — подумал он. Чертыхнулся, клацнул пряжкой широкого ремня, скинул шинель и аккуратно набросил ее на плечи Мэри, тотчас ощутив, что часок в кителе на холодном ветру позднее воздастся ему сторицей.       Мэри будто бы притихла и перестала заунывно раскачиваться, словно погоны или вся тяжелая жесткая материя крепко придавили ее к земле, однако с губ ее, уже беззвучно, все срывалось одно и то же: "О, Господи, о Господи, о Господи…".       "А она эту сволочь еще жалеть собиралась, — с неизъяснимым каким-то злорадством подумал про себя офицер, оглядывая маленькую съежившуюся перед ним фигурку, — нашла кому сочувствовать! Простила она его, убийцу, простила, как же! И что за всепрощение такое?! Это она еще не понимает всего ужаса".       Но снова раздались выкрики, уже совсем над ухом: какой-то репортер едва не врезался в него на полном ходу и был незамедлительно отброшен за шкирку обратно в движущееся волнами беспокойное людское море.       — Девочку надо спровадить домой, — настойчиво напомнил сержант, и Фред досадливо огрызнулся:       — Да знаю я, знаю, занимайтесь своим делом.       Однако он ничего не знал и представить не мог, что делать с нею дальше. Выводить из толпы? — да как же, выведешь тут! А успокаивать людей он никогда не умел. Пожалуй, лучше было бы, конечно, препоручить ее заботам коллеги, который, судя по рассудительным советам, имел куда больший опыт в помощи людям, только что увидевшим вывернутый наизнанку труп знакомой.       Не без приятного облегчения оставив недружелюбно настроенную группку шотландцев, потрясающих кулаками и взывающих к справедливости, мужчина вернулся к забившейся в уголок девочке.       А Мэри съежилась, маленькая, укрытая его шинелью, точно крошечная серая мышка. Плечи ее мучительно дрожали, к горлу подкатывал ком, и кожу крохотными иголочками покалывали мурашки, словно на нее вылили целый ушат холодной воды и вставили во двор, под холодный ветер. В голове было до странности пусто и глухо, неровная серо-коричневая шеренга ног, заслонявшая место преступления, подрагивала и расплывалась перед глазами в каком-то неизъяснимом помутнении.       Она чувствовала, что шинель пахнет крепким табаком и еще, пожалуй, кофе, но запах морозный, как подмерзшее варенье из сырого погреба зимой. Обхватываешь банку обеими руками, прижимаешь к груди — холодную, что ребра стынут, — и поднимаешься по шаткой лестнице, оглядываясь поминутно — не оступиться бы. И предвкушаешь момент, когда банка будет открыта, когда аромат варенья потеплеет. Но холодный, он будоражит больше, он полон предвкушения еще не случившегося события и этим-то ценен.       Мэри иногда все же думала о том, что ему тоже холодно, вот этому злому, а вроде и доброму человеку в крест-накрест перетянутом ремнями кителе, такому, кажется, внешне слабому — это не Джон под панцирем каменных мышц, не Джон с его тренированными мощными руками и натруженной широченной спиной. Эх, найти бы в этой суматохе Джона!       А пока был ветер вокруг и совершенно не греющее солнце где-то за облаками, и был рядом человек, чья шинель, сохранившая еще немного невесомого тепла, тяжело лежала на ее плечах, худо-бедно согревая и утягивая книзу. Мэри было достаточно одного только факта его существования где-то рядом, того, что он расхаживает поблизости в извечно начищенных сапогах, ежится, сволочиться на погоду и крикливых людей вокруг, курит, иногда кашляя в рукав, собачится с заливистыми настырными зеваками рычащим командирским голосом. Но с ней этот стальной тон согревается градуса на два, и если кому-то покажется эта разница неощутимой, то Мэри ее чувствует, а может — додумывает про себя, как и многое другое.       Вязкое, ватное и мутное забытье окутало ее своими мягкими пуховыми объятиями и сильно сжало, опустившись на плечи навязчивой тяжестью, и сквозь плотную подушку она слышала вокруг дикие выкрики, чей-то надрывный плач и резкий голос, привносящий в окружающее забытье режущую слух ясность.       Но железное кольцо вдруг сжалось вокруг левого плеча, и земля на миг ушла из-под ног, поплыла перед глазами дымка, и в рассеявшемся кружочке, точно протертом в заиндевевшем на морозе стекле, показалось знакомое очерченное лицо.       — Мэри. Мэри! А ну-ка просыпайтесь! Не время сейчас…       Девочка нервно дернулась, точно от пощечины, встрепенулась. Неужели и правда — уснула? Неужели все это — всего лишь страшный сон? Куда там!.. Сердце сжалось застарелым горьким испугом, и только теперь к глазам подступили слезы. Тщетно стараясь отыскать хоть какую-то поддержку, она беспомощно заскребла ноготками по грязно-зеленому жесткому рукаву кителя и, рвано всхлипывая, прижалась лбом к руке мужчины.       Он вздохнул и, беспокойно оглядываясь, опустился перед ней на колено и крепко сжал в руках ее ладони. Руки у него были сухие и твердые, но тонкие и — неожиданно холодные, не способные дарить тепло. Это чувство крепкого, уверенного пожатия было знакомо ей еще с детства: так делал отец, успокаивая, даря надежду и точно отгораживая этим жестом все страхи и беды.       И Мэри внезапно ужасно захотелось прижаться к нему покрепче, уткнуться в жесткий воротник кителя, и еще — чтоб этот человек обнял ее так, как когда-то давно обнимал отец своими большими и сильными руками. Он на секунду выпустил ее ладони, зачем-то кивнул головой, мучительно пытаясь изобразить на своем лице улыбку, а затем обнял ее точно так, как ей того хотелось. Пусть даже эти руки были совсем не похожи на руки отца — они были тоньше и холоднее, но держали крепко и уверенно. Сразу подумалось выговорить все: что больно, что горько, что холодно и страшно, но что-то подсказывало Мэри, что этот человек и так все понимает, и не нужны никакие слова, и понимает оттого лучше, что сам не понаслышке знает, как это, когда больно, горько, холодно и страшно.       — Ну-ну, — суховато сказал Фред, чуть поглаживая ее слабую спину. — Возьмите себя в руки, девочка. Сейчас это важнее всего. Так всем будет легче.       Он не слишком верил, что ей так будет легче, ведь держать себя в руках при такой трагедии — едва ли не самое сложное, но знал, что так будет легче ему самому. А там, дальше… Что ж, дальше она уже не будет одна, дальше с нею рядом окажется Кэтрин, а она, наверное, умеет успокаивать куда лучше, нежели он. К тому же он думал, что Мэри все равно едва ли его слышит. Ей было важно только, что к ней кто-то обращается, что ее не оставят в одиночестве посреди беснующейся толпы и разверзнутых тел, а ради этого можно было говорить что угодно.       Убирая руки, он слегка задел ее острое колено, и Мэри болезненно поморщилась и едва слышно охнула. Фред нахмурился.       — Что там у вас еще?       — Упала по дороге, — сдавленно прошептала она, упрямо избегая смотреть в темные глаза мужчины, — ссадина. Это ничего…       — Да уж ничего! Позволите?       Мэри нервно прикусила губу и нерешительно кивнула, смяла недлинный подол платья, обнажая острое припухшее колено. Верхний слой кожи был частично содран, стесанные участки сочились крохотными бисеринками крови. — Scheisse, под ноги смотреть надо! Так — больно? — Он чуть надавил пальцами вокруг покрасневшей ссадины, и девочка, нервно дернувшись, кивнула. — Есть у вас чем перевязать?       Она растерянно огляделась, точно ожидая найти где-нибудь рядом, в шумной толпе или в кучах слежавшегося хлама по углам двора что-нибудь подходящее, но раздосадованно покачала головой. И тотчас опомнилась: да как же нет! — есть, есть, сейчас, сию секунду. Охваченные нервической дрожью пальцы ее стукались друг о друга, и все никак не удавалось развязать неловким узлом повязанный на талии платок, служивший поясом. Она торопилась, не желая задерживать и на единую лишнюю минуту вот этого человека, чувство щемящей благодарности к которому переполняло не затронутые горем уголки ее изорванной души.       Он долго смотрел на ее истощенные дрожащие руки, но не помог, только поправил шинель на узких плечах девочки и вынул из кармана небольшую фляжку, сделал глоток, поморщился и, вновь аккуратно осмотрев ободранное колено, коротко бросил:       — Терпите.       И щедро плеснул вокруг открытой ссадины. В воздухе разнесся аромат крепкого виски. Пронзительная щиплющая боль обожгла пораненное колено, и на какую-то секунду от этого горячего чувства, волной прокатившегося по всему телу, дыхание холодным комком застряло в груди. Мэри крепко зажмурилась и поспешно зажала рот рукой. Нахлынувшая жгучая волна медленно отступала, и холодил задувающий во двор ветер.       — Вот так, — Фред поаккуратнее затянул узлом кончики платка и поднялся с колен. — Теперь вас бы спровадить домой…       Не замечая ее благодарного смущенного взгляда, он ищуще оглядывал толпу, надеясь выхватить какое-то определенное спасительное лицо, которому можно было бы доверять, но никого, кроме сержанта не нашел. А сержант еще мог пригодиться, хотя, чего греха таить, никто не мог бы утешить девочку лучше, чем этот тяжеловесный медлительный мамонт с безнадежно устаревшими, канувшими в небытие манерами. Столь ожидаемое решение в голову не приходило, и он колебался, осматриваясь: не самому же в самом деле идти? И если б не внезапное появление печально знакомой головы в толпе, он мог бы еще долго стоять и решать что-то про себя, а может и не решать, а просто глазеть на девочку задумчиво, с оттенком жалости и — неожиданного горячего ожесточения.       Светловолосая голова Джонатана О’Доннела, чумазая, но с пушистой сенной шапкой рассыпающихся волос, показалась из массы зевак так неожиданно, что пара репортеров испуганно шарахнулись в разные стороны. Это решение было донельзя разумным: молодой человек, точно безумный, орудовал локтями так активно, словно пытался местные сливки общества превратить в масло. Он вертел головой, не замечая ровным счетом ничего вокруг себя, и с губ его срывалось все одно:       — Мэри, Мэри, где же ты?       Заметив съежившуюся на ржавом остове трубы фигурку, он обомлел и уже хотел было к ней кинуться, но, опомнившись, смерил ее трезвым взглядом и страшно удивился, что она, его Мэри, сидит здесь, на какой-то трубе, кем-то сюда посаженная, что коленка у нее почему-то замотана — поранилась, бедная! — и укрыта она не чем-нибудь, а офицерской шинелью, обладатель которой нагло расхаживает поблизости, и глядит на девочку очень странно. Лютая ненависть охватила Джона, но где-то в затылке зудел и неприятный страх: уж очень не хотелось ему вновь встречаться взглядом с этими блестящими черными жучками глаз, смотрящими на него точно через прицел.       — Мэри, милая, — начал было он, боясь прикоснуться к ней, но девочка повернула голову не сразу: заплаканные, полные горького отчаяния глаза ее с затаенным вопросом: "Что же теперь делать?" были обращены не на него, и только спустя пару мгновений она одумалась, повернулась и безо всякого выражения сказала:       — Нет, нет больше Энни… — и захлебнулась, точно ей сдавило горло.       Волна жалости к ней захлестнула молодого ирландца. Он готов был свернуть с полсотни горных хребтов для нее одной, но с одним хребтом сладить был не в силах — со смертью. И, пожалуй, не в силах был ответить на так и не заданный вопрос: "Что же теперь делать?", ибо и сам не представлял, что делать, как дальше быть. Впрочем, сложный вопрос задавался не ему. Тот, которому он предназначался, готов был ответить, но не желал так — при вспыльчивом мальчишке.       — Вы! — воскликнул Джон, обернувшись к стоящему в паре шагов от него мужчине, желая этим возгласом выразить всю свою злобу и всю досаду на то, что не он оказался рядом с Мэри, когда ей так нужно было почувствовать чью-то заботу и поддержку.       — Да, я, — внезапно тихо и будто бы устало ответил Фред, не улыбаясь, все еще задумчиво. И отвечал-то он, кажется, совсем не на этот возглас, а на какой-то сложный внутренний вопрос, на который, наконец, нашел до смеха простой, но такой чудовищный ответ.       Он сравнивал ее, вот эту, с той — другой, из Афганистана. Тоже, как и та, вдруг потеряла почти всех своих родных и точно так же за оставшихся готова отдать последнее. Снова он рядом, может быть, даже косвенно виновен как в той, так и в этой трагедии. Ему показалось, что между двумя девушками, той и этой, существует диковинная связь, и если сейчас он этой скажет, подняв рукой ее лицо, что ему жаль за тот поганый день на войне, как и за все остальные столь же поганые дни, - та, другая, услышит и оставит, перестанет стоять над душой одинокими пустыми ночами. "Мне жаль тебя, слышишь?" — повторял он про себя, глядя на маленькую рыжеволосую девочку, и потому пропустил длиннющую тираду Джона, окончившуюся словами:       — Да что же вы, в конце концов, делаете?!       Сам не подозревая о том, он подхватил вопль десятка человек из толпы и сформулировал очень четкий вопрос, который все собравшиеся во дворе люди хотели задать Скотланд-Ярду в целом. А если вот этот нервный военный и есть представитель Скотланд-Ярда, так за чем же дело стало? Потому возглас ирландца был встречен гудящим одобрением.       Почувствовав за собой силу народа, Джон осмелел и продолжил, стащив с Мэри шинель и перекинув ее обратно офицеру, который с явным удовольствием набросил ее на плечи.       — Третье убийство! Третье! Вы о чем думаете? Вы чем у себя там, в Ярде, занимаетесь? Мы, общественность, — горячился он, — требуем немедленно прекратить этот произвол! – И, уже понизив голос, добавил, указывая рукой на Мэри. — Столько смертей вокруг нее; вы подумайте, что ей пережить пришлось: вам такое и не снилось!       — Третье? Не завирайтесь, молодой человек, — насмешливо перебил его Фред, мучительно сдерживая злость.       — А вы думали!.. — Обиженно протянул Джон, и уверенность, и скрытое отчаяние в его голосе были до того неподдельны, что офицер и не посмел усомниться в искренности этих слов.       — Кто третья?       — Да ближайшая подруга Полли. Как же ее… Жемчужная Марта, так ее все звали.       — Они с Полли были неразлучны, — едва слышно прошелестел голос Мэри. Ее снова начинало потряхивать, и, кажется, она мучительно сдерживалась, чтоб не начать снова раскачиваться.       Фред быстро повернул голову к сержанту. "Запомнили?" — одним взглядом спросил он, и в ответ величественно склонилась крупная кривоносая голова.       Джон меж тем, забыв и о Жемчужной Марте, и о Мэри, и о трупе Энни Чепмен у забора, принялся выставлять себя оратором, благо толпа была настроена более чем доброжелательно и достаточно раскочегарена кровавым событием, чтобы поддержать почти любой выкрик. Ко всему прочему молодой человек, помимо опыта непримечательных выступлений на подпольных революционных собраниях, имел сейчас за душой довольно такого, что и сам хотел высказать, достаточно накипевшего, обидного. Он не забыл гибель своих товарищей, не забыл, как сам улепетывал по улице от пугающе разинутого жерла винтовки и от этого колючего стального взгляда, преследовавшего его даже после того, как ему удалось наконец свернуть в глухой переулок. А теперь к этим накопившимся обидам примешивались еще и позорная казнь главаря повстанческой организации и вот это сегодняшнее недоразумение с Мэри.       — Э-эх! Да что вы понимаете! Убийцы! Душегубы проклятые! Да вы… Да на ваших руках сто-олько…       Он забыл, что хотел сказать, и теперь только рубил кулаком воздух, сражаясь с невидимым врагом. Истошные возгласы его породили в толпе новые домыслы, и на галерке в ужасе перешептывались: "Убивают? Кого убивают? О Боже, убивают!". Джон продолжал и говорил про какую-то кровь на руках, про то, что она незабвенна и несмываема, а также про то, что она непременно будет отомщена, и восклицал он до того самозабвенно, что не замечал ни белого, как бумага, лица Мэри, ни потемневшего от гнева заострившегося лица англичанина, подступавшего к нему все ближе.       — Джон, хватит, пойдем домой, — послышался едва различимый в сонме возгласов голосок Мэри.       Она снова чувствовала себя забытой, оставленной и — противное ощущение! — невероятно несчастной. Жалела Энни, жалела Кэтрин и Лиз, еще не ведающих о случившемся, жалела Джона, едва нашедшего ее в такой толпе, и усталого офицера, которого никак не могла отблагодарить, и себя, потому что разбила колено, потому что стесала руки, потому что брошена и ровно никому не нужна. Липкий холод прорывался под кожу и тек там ледяными струйками; больше всего на свете ей хотелось очутиться дома с кружкой теплого молока, и еще, пожалуй, чтоб ничего этого никогда не было. Но если этого нельзя, вполне удовольствовалась бы грубой, пропахшей крепким табаком шинелью, аккуратно наброшенной на ее плечи.       — Пожалуйста, Джон, — обратилась она уже вовсе не к Джону, а к мужчине с темным от гнева лицом. Мэри ждала, что у него достанет благоразумия не ввязываться в драку.       Англичанин подступил вплотную к неугомонному оратору, — глаза его дико поблескивали, сердце билось глухими, рваными толчками, кровь стучала в висках, — он схватил его за грудки и чуть встряхнул за ворот рабочей куртки. Джон едва шелохнулся, вся его крепкая сильная фигура вросла в землю, от удивления он не смог ни сказать, ни сделать ничего из того, что планировал изначально.       — Кровь на моих руках — мое личное дело, — прошипел Фред, буравя юношу пристальным взглядом. — Ваше дело – вот. Исполняйте.       Он толкнул его по направлению к испуганной и еще более прибитой этим новым испугом Мэри, и Джон пошевелился, сделал крохотный шаг, но не от толчка, а, скорее, от удивления, оттого, что опомнился вдруг, и туманная пелена слетела с глаз. "Э-эх, дурак, вот дурак! — ругал он себя. — Вот же главное-то, вот оно, — Мэри! Э-эх, стоит ли англичашка этот хоть плевка… Э-эх!".       Подобравшись к Мэри, он взял ее за руку мягко, точно она была фарфоровая, и потянул за собой, поддерживая ее слабую фигурку за плечи.       — Идем, идем скорей домой, — приговаривал он быстро, сбивчиво, — в тепло. А там Кэтрин, там Лиз, там печка и горячий чай, идем же. Вот я растяпа!        Путаясь в широких рукавах, он скинул с широких плеч свою замызганную рабочую куртку и закутал в нее Мэри. Девочка машинально повела носом: от куртки пахло жженым маслом, раскаленным углем и мазутом. Это был уже другой, теплый запах, даже горячий, но она все же почему-то нахмурилась.       Поравнявшись с офицером, словно уже забывшим о ее существовании, она исхитрилась на мгновение пожать его холодную руку. Тонкие пальцы ее быстро скользнули в его ладонь, и, сам не зная зачем, он пожал их в ответ, чуть усмехнувшись уголком прямого рта, не отводя взгляда от ее веснушчатого скорбного лица. Она сказала тихо, едва перебивая звуком своего голоса торопливое лопотание Джона:       — Спасибо. Приходите к нам.       У нее были удивительно внимательные глаза, ими она пыталась прочесть на его лице ответ, но он только крепче сжал ее руку, прежде чем выпустить ее совсем. Мэри отвернулась и больше уже не оборачивалась: ей было пусто и тоскливо, в душе разрывалась мучительная ледяная бездна, и только рука ее горела от холодного, но крепкого пожатия.       — Слава Богу, — выдохнул сержант, проталкиваясь обратно к распростертому у забора телу Энни Чепмен, стараясь игнорировать назойливых репортеров, налетающих со всех сторон, как мухи — главное — тепло, чай, молоко и постельный режим. Бедняжка… Вы говорили, они все подруги, да? Надо же, какая беда! Как неудачно их одну за другой… Вот ведь совпадение!       — Не верится мне в совпадения, — хмуро возразил Фред, стараясь подкованными сапогами пройтись по как можно большему числу особо активных ног. — Трое убитых — все подруги, все связаны.       — Про эту "Жемчужную Марту" нам ничего не известно. Если она и была убита, то, быть может, не на земле Уайтчепла, а это уже влечет за собой ряд трудностей…       Офицер оттолкнул от себя последнего репортера, пробрался за одуревшее оцепление и, чертыхнувшись для порядка, твердо взглянул на коллегу.       — Плевал я на эти трудности с высокой колокольни, хоть все окрестные дивизионы на уши ставьте. Запрашивайте Бетнал-Грин, Финсбери, Саутуорк, Сити в конце концов, но найдите мне эту "Жемчужную Марту" в картотеке. Есть у меня подозрение, что представители других районов от нас что-то пытаются скрыть. Не может же человек в Лондоне бесследно пропасть вот так, ни с того ни с сего?!       Сержант зевнул, прикрыв рот широкой ладонью:       — Еще как может, сэр, сплошь и рядом! — он встретил все тот же упертый взгляд и почти рассердился: — К тому же, сами посудите: ну как я найду в Лондоне женщину с именем "Жемчужная Марта"? У нее даже фамилии нет, ничего о ней неизвестно, ни возраста, ни места жительства, ни рода занятий. Знаете, сколько таких Март в городе?       — Если я прав, то мы ищем особенную, и убита она была особым образом, — не спутаешь. Кроме того, мне необходимы все сведения о ней, которые вы сможете узнать: жалобы, обращения в полицию, протоколы о задержаниях — буквально все. О результатах телеграфируйте на Коммершиал Стрит.       Замешкавшийся, собеседник некоторое время ковырял носком ботинка землю, отчаянно подбирая слова и, очевидно, раздумывая, стоит ли озвучивать свои мысли. Последовал ободряющий кивок, означавший повеление говорить, и сержант нехотя повиновался:       — Как быть с Бетнал-Грином, сэр? Инспектор Рид едва ли с готовностью предложит вам свою помощь после нескольких последних скандалов. Вы выхватили дело у него из-под носа, и он едва ли об этом так быстро забыл.       — В таком случае передайте инспектору Риду, что я натравлю на него мистера О’Доннела — этому малому только дай выпустить пар, он всю их контору на Бетнал-Грин Роад в один момент разнесет.       Он усмехнулся, вспоминая о яростном ирландском мальчишке уже безо всякого гнева, даже с искоркой интереса. "В конце концов, как забавно и нелепо смотрятся они вместе: — лениво подумал он, отряхивая воротник, - он, этот крепкий светловолосый паренек, и тоненькая, хрупкая девочка. Или наоборот — очень даже не нелепо, очень хорошо и правильно? Ей богу, как дети. И куртку-то он ей накинул на плечи по-детски, безо всякой, очевидно, мысли".       — Все же Эдмунд — феерический идиот… — Зачем-то вслух резюмировал он, глядя поверх головы сержанта. — Можете, кстати, это тоже ему передать.