По мотивам

СЕРГЕЙ Я устал. Пиздец как устал, загнался вусмерть. Как в той сказке, где надо бежать изо всех сил, чтобы остаться на месте. Крайние два года я бежал, как мог, но все равно скатывался в полную жопу. Полгода из них, правда, не бежал — полз, возвращаясь в человеческий облик из размазанного до состояния фарша тела. Те месяцы, что провалялся в больнице, выбили меня нахуй из привычной обоймы, а теперь в неё было и вовсе не попасть. Я словно пытался догнать уходящий поезд, запрыгнуть на ходу, да вот только срать все хотели в этом поезде на мои попытки. Нет, сперва всё было ещё не так хуево, тогда, когда я оклемался и смог передвигаться, не теряя сознание после пары шагов, и вернулся на работу к Красу. Он мне даже часть денег за лечение подкинул — типа «Таран, мы все люди, всё понимаем». Слава яйцам, основную причину, из-за чего я провалялся в больнице так долго, не знал никто. И вроде жизнь входила в привычную колею, пока в один из прекрасных, в кавычках, дней на очередном продлении контракта с немцами и новой сделке я не столкнулся почти лицом к лицу с тем уебищем, что отправил меня валяться на больничную койку. Вот тут мне окончательно снесло башню. И я бы убил этого урода, не раздумывая. Жаль не удалось. Сколько диагнозов мне поставили белохалаточники из-за него, ебануться! И обморожение, и сотряс мозга, множественные ушибы и повреждения внешних покровов, и кровопотерю, и переломы: со смещением — запястья и обычный — ключицы, про сломанный в очередной раз нос уж молчу, — и сепсис, и отбитую почку, и… А вот про «и» вспоминать нельзя, уж больно хуево было: на моё развороченное нутро ушел, наверное, моток ниток и вся моя гордость туда же… Сдохнуть хотелось от стыда да от бессилия, когда валялся жопой кверху в больничке и ловил сочувственно-любопытные взгляды врачей и сестричек. Но раз уж не сдох тогда на стройке, где эта мразь бросила меня еле дышащего, то потом-то подыхать уж просто глупо. Я ведь живучий. Как кошка или как помойная крыса: как бы ни била меня сучья жизнь, я всегда поднимался. Всегда. И тогда поднялся. Планировал оклематься полностью, найти этого Бориса-Боба и грохнуть тихо и аккуратно. Но не сдержался, когда столкнулся с ним случайно, когда увидел улыбку на тонких змеиных губах: «Хер Сэр-гей, как есть фашше здоров?» Сука! Сраный гондон, прикидывающийся плохо говорящим по-русски! И смеющий еще глумиться! А-а-а-а, да тут никакого мата не хватит, чтобы описать мою ненависть! У меня ничего не осталось тогда, кроме одной мысли — убью! Не думал ни о чем, только бы добраться до горла. Успел разбить ему нос, выбить передний зуб и почти задушить… когда он хрипел под моими пальцами, я был по-настоящему счастлив. Конечно, меня оттащили, конечно, приложили так, что я вырубился, иначе было не разжать мне пальцы — это потом уже Монгол мне рассказывал, извиняясь за то, что пришлось отправить в нокаут. Да ладно, не впервой, в армии приходилось и похуже: на духанке у меня вообще синяки ни с тела, ни с рожи не сходили, а разбитые в кровь костяшки кулаков не заживали. Но физическая сила там была не главной, главное — настрой. Как бы меня не пиздили, я стоял. Если не валялся в отключке, конечно. Я не пытался ломать систему, я просто не давал ломать себя. Бил первым, стоило кому-то из дедов только залупнуться, и дрался насмерть, пока не отъебались, поняв, что действительно убью, не обращая внимания на собственную боль. А на контракт когда пошел, отстаивать свое право на жизнь пришлось уже в полевых условиях… Вот там-то мне мозги, видать, и переклинило окончательно. Заявление в ментовку на меня Боб не подал — благородным хуйло прикинулся! — принял извинения от Краса и заверения, что подобного больше не повторится, а виновник — то есть я — уволен с волчьим билетом и хуй кто на работу его — меня — возьмет. Но меня бы и это не остановило — всё равно нашел и горло перегрыз этой твари, если бы меня не попросила та, которой я не мог отказать. Лена, ставшая невольной причиной разборки, положила ей же конец: «Не надо больше. Пожалуйста. Если ты чувствуешь, чувствовал ко мне что-то, пообещай мне…» Она попросила о встрече через день после того, как я пытался захуярить Боба — её, блядь, законного мужа! Мы сидели в кафешке, и она рассказывала о своей жизни, о прошлом и о том, как живет сейчас. Многое рассказала. Даже то, что я предпочел бы не знать. Я слушал и понимал, что любил не её. Не эту женщину, добровольно связавшую свою жизнь с маньяком. Сам придумал себе всё — и её образ «бархата на клинке», который не имел ничего общего с действительностью, и похоть с блядством принял за любовь. Но у неё было право и не просить, а требовать. Я пообещал. Ей — что не трону больше Боба даже пальцем, себе — что не буду вспоминать, выкину из головы всю хуйню, что наворотил от злоебучей тоски и одиночества. Блядь! Даже чая не осталось! Но я же не рассчитывал, что вернусь в Питер так быстро и с таким же пиздецом, как уезжал в Москву. Ну хули, сам виноват. Сжег все мосты, а что не сжег, проебал по дури. — Баб Зой, я подрежу у тебя заварку? Вечером в магаз схожу, отдам! — у нас не было четкого разделения продуктов на своё и чужое, но без спроса — как брать? — Сережа, ну какие отдам? Пей на здоровье! — угу, от чифира-то моё здоровье явно улучшится. — Спасибо, — развел в крухане четыре ложки заварки кипятком и закурил, ожидая, пока краснодарское говно со слоном настоится. В большой четырехкомнатной квартире мы жили вдвоем — я и баба Зоя, все, кто остался из жителей когда-то густонаселенной коммуналки. В моем детстве насчитывалось периодами от десяти до пятнадцати человек. Теперь квартира полностью принадлежала мне, только соседке, которую знал с рождения, у которой, бывало, пересиживал мамкины запои и прятался от бухих хахалей — «очередных папочек», об этом не говорил: она считала, что является владелицей своей комнаты, планировала завещать её внуку. Вернее, уже подарила жилплощадь, чтобы внучек потом не заморачивался с наследством, а этот гондон почти сразу же продал комнатушку мне — «бабка в доме ветеранов прекрасно поживет». Хорошо хоть не к риэлторам пошел, а сперва ко мне — по-соседски. Он после заключения договора купли-продажи пересчитал носом все ступени с нашего второго этажа до входной двери на Девятую линию. Так сказать — одно из условий сделки. Но к бабушке с тех пор заходил регулярно, не реже двух раз в месяц, и непременно с гостинцами. Отсиживал обязательный час — хоть с секундомером засекай, я проверял, кстати, как-то. Уебок! Зато баба Зоя была счастлива, что внучек её не забывает, а это было важнее. В отношения с сыном я не лез, но на что мог — повлиял. Я ж, блядь, как сраный рыцарь в ржавых латах, прусь по жизни напролом, творя добро направо и налево, даже когда не просят. Вот если бы не просрал тот шанс, что мне сулил Георгич, с работой у одного московского помощничка депутатского, может, и был бы сейчас в шоколаде, а не в говне. Хотя вряд ли. Даже если бы я не показал себя безответственным распиздяем, опоздав на судьбоносную стрелку из-за того пацана, бросившегося ко мне под колеса — опять забыл имя, да и пох, в принципе, — то все равно не смог бы стелиться перед жирным боровом с самодовольной харей: мне захотелось ему въебать с первой же секунды знакомства. Проторчал еще в первопрестольной два месяца, мыкаясь то в одно место, то в другое; в некоторых обещали подумать, но в результате везде получал отлуп — как пробивали по знакомым, кто я есть. Фамилия Красильников не только в Питере вес имела: Крас сказал, что хуй меня кто на работу возьмет — никто и не брал. Всё, что назанимал перед поездкой, спустил в ноль. Киллером и то задарма поработал. Забавно, что мне никак не вспомнить имени парнишки, а того в больнице я запомнил. Саша. Хотя с ним почти и не разговаривал, да о чем говорить-то? Объяснил ситуевину, почему я пришел, а у него глаза зажглись, как лампочки. И вот этот взгляд засветившийся подтвердил — верно всё, надо так. Не блажь, не выебоны у него. Думал в вену не попаду, опыта-то ноль, нет — справился. И тогда не сомневался, что правильно делаю, и сейчас совесть не грызла, но странно было бы забыть имя, кого убил. Ну не убил, не убил — помог. Поработал не киллером, а этим, как его — ев… эф… ефта… эфта… экскаваторщиком, блядь! Для него могилу вырыл и себя в яму загнал. Тоже мне, жить он не мог так! Ну хуево, конечно, кто спорит! Но у тебя ж, сука, речь есть, зрение, слух! Книжки там сочиняй, переводами займись, да чем угодно котелок займи, мозг-то работает! Вон вроде даже компами можно управлять через какую-то трубку, в которую дуть надо. Или это только у них такое есть, на загнивающем и все никак не могущем загнить Западе? Со стороны-то оно всегда виднее, хуй знает, что бы я сам делал. Может, тоже на что угодно готов был, чтобы сдохнуть побыстрее. Тем более, если любишь кого, то такое существование овощное во сто крат тяжелее переносить. Наверное. Так что не мне его судить. Каждый должен иметь право не только на жизнь, но и на смерть. А вот мелкого жалко. Слишком тяжелую ношу он пытался на себя взвалить. Вон он как трясся-то весь, словно лист какой. Глазищи в пол-лица и губы белые. Ну и как мне было бросить пацана на улице — не ушел бы далеко, верняк. Либо под машину опять попал, либо в больницу бы поперся, каяться и признаваться, с такого бы сталось, а скорее всего, в петлю бы полез. Может и уже. «Я его люблю» — не, надо ж такое выдать! Как часто за любовь принимают что-то другое: жалость, симпатию, страсть. Как часто не понимают мотивов чужих поступков, да своих-то не всегда. Кто вообще может объяснить — что такое любовь? Уж точно не этот пацан. Сколько ему — восемнадцать, девятнадцать? Мозгов-то кот начхал. Ну, у некоторых их и к сорока ненамного больше. Вписался в мокрое не за понюшку табака. Хотя ко мне-то никаких ходов не найдут: случайно зашел, ошибся палатой — делов на копейку, пять минут всё заняло. Да и никто меня не видел на том отделении, я вообще в справочное заходил узнать, есть ли у них лицевая хирургия — носовую перегородку типа хочу выпрямить; записался чин по чину на прием и даже приперся через неделю в назначенное время, чтобы выслушать всё то же, что мне уже говорили питерские гиппократы: всё возможно, гони бабло. В Москве бабла на операцию надо было раза в два больше, чем в Питере, вот и вся разница. Вспомнив тот день, я вспомнил и про Волкова. И меня как осенило! Бля-аа, что ж я там-то не дотумкал! Может, он и дал бы мне тот шанс выкарабкаться обратно из долгов и жопы мира. Ну не трудовиком же, блядь, в школу идти! Да и не возьмут детишек учить с моей-то харей и контузией в анамнезе. А вот Волка за его серый хвост прижать-то можно… Как бы отреагировали его «многоуважаемые партнеры», не так давно жившие по понятиям в местах не столь отдаленных, если бы просекли, что за одним столом с петушней сидели? Порвали бы его как грелку на британский флаг, да закатали под асфальт на пару метров. Его одного в лучшем случае, а скорее и с тем рыжим на пару. А то, что рыжий парень Волку не брат, не сват, к гадалке не ходи. Не зря тёзка долго думал на пороге — подавать мне руку или нет, прикидывал, порежу я его потом или прокатит. Это как надо, блядь, переклиниться! В дела случайной подстилки не полезешь, значит, серьезно у них? Может, и живут вместе? Хотя вряд ли. Ведь просечет рано или поздно кто. Из-за какой-то смазливой соски с яйцами себя под такой удар Волк не стал бы ставить, он же не больной на всю голову. Не, ведь явно же не случайно он с рыжим приперся за этим… бля! ну не вспомнить! Если намекнуть, что могу ведь и проговориться как-нибудь при случае в нужной компании… Заебется потом доказывать, что бедного родственника на постой пустил: у парня по глазам понятно, как неровно он к Волку дышит, чуть прижми — выдаст себя. Как и Серый выдал себя вопросом, когда за мальчишкой они приехали. Аж сперва не понял, про что это он — что я мог «сделать»? Да видать, кто о чем, а вшивый про баню. Сам парней в жопу пялит, ну и про меня так же решил. Не, мне-то похуй кто кого ебет, сам как-то в сауне на Марата парня снял. Девок свободных не было, ну и подумал — может хоть так смогу из башки образ ненужный выбить: на месте всех шлюх-то я Лену представлял… Но не понял прикола в гомоебле, еле-еле от минета кончил — то ли по пьяни, то ли просто не моё. Да и когда что-то засядет внутри — ничем не проймешь. Для этого чувство надо с мясом из себя вырезать, уж я-то знаю теперь: прошло моё сумасшествие за два года. А Волк, похоже, в капкан угодил, такой, что не выбраться, раз подставился так по-глупому. Повезло ему, что шантажом я никогда не занимался — западло. И хули делать? Из моих активов — только хата и гелик. Нала нет, считай, ни копья. Долгов как шелков — год почти без работы сижу, а отдавать чем? Есть еще дом под Псковом, в деревне, да за сколько его продать-то можно? Кому нужна развалюха? Гелик выставить? Это решило бы на время все проблемы, но после него на что-то другое пересаживаться? Лучше пешеходом нахуй стать. Под горький чифир и мысли в голову лезли нихера не сладкие. Куда ни кинь, всюду клин, выходило. И так, и этак… — Сереж, ты если в магазин действительно пойдешь, не купишь мне картошки? Так-то я все сама покупаю, ты знаешь, а картошку тяжело… — Без базара! Схожу, куплю всё. И это, ты мне набросай там еще чего, ну круп там, овощей может, мяса. Я куплю. — Да ну, Сереж, мне много-то не надо, и что ты на меня тратиться будешь, неудобно. Мне пенсии хватает. — Неудобно спать на потолке, а пенсией разве в сортире подтереться можно, не гони, баб Зой, давай, строчи лучше, чего надо. У меня деньги есть, я ж не зря в Москву катался. Дожил, блядь! Баба Зоя меня щаз жалеть начнет, а! С пенсии мне еще стольники совать примется! Она и так ко мне в больницу ходила, да после за мной ухаживала лучше матери родной. Той всегда похуй было, где я, с кем, сыт ли, одет, главное — чтоб у нее бутылка была. Хорошо, что померла, не успев хату пропить. А выпить, кстати, хотелось до одурения. Пиздец просто как к ханке тянуло. Наследственность видать, ебтыть. После разговора с Леной, после неудавшейся попытки завалить этого пидора ебучего Боба, мать его за обе ноги, так бухал, что до чертей, до белочки. Тогда и в основные долги влез — не отвыкнуть было от красивой жизни, от выпивки хорошей, это под конец я уже портвейн дешевый в себя заливал, а сперва Хеннеси по кабакам да со шлюхами. Чтобы забыть, вытравить из памяти и нутра зеленые блядские глаза, из-за которых мы и схлестнулись тогда на стройке: «Выживший получает Елену». Получил, блядь! Сперва ржавую трубу до желудка, потом чуть кони не двинул от паленой водки, зато наваждение прошло. Дважды чуть не умер для этого. Да не жизни жаль — жаль, что мудаком таким был, ведь сколько раз уже убеждался: врут все, суки, нет чувств, есть лишь физические потребности — пожрать, выпить, трахнуть. Всё. Человек — то же животное, только мало ему, надо смысл придумать. А нет его. Живи и сдохни. Ты — сегодня, я — завтра. Или послезавтра, если фартанет. Опять-таки спасибо бабе Зое, вовремя скорую вызвала, так бы в собственной блевотине захлебнулся, как последняя тварь. Зубы до сих пор скрежетать начинали, стоило только вспомнить, до чего опустился. Заебался вспоминать! Сегодняшним днем жить надо! Для начала решить, где бабок настричь на жратву. — И масла подсолнечного, — баба Зоя писала на листочке аккуратными круглыми буквами, проговаривая вслух написанное. — Только не рафинированного, не верю я в него, химия одна. Хорошего возьми, чтоб подсолнухами пахло. Сереж? — Да-да, всё в лучшем виде будет, — цепочку можно толкнуть, там грамм под двадцать будет, хорошо, раньше её не пропил. Сороковник почти, а ни жены, ни детей… Никого. Одна баба Зоя у меня осталась. Все друзья-приятели слились, как дерьмо собачье по весне с газонов, кому я нищий нужен? Монгол — единственный, кто откровенно не послал еще. Но к нему идти — бесперспективняк полный: он у Краса как ишачил, так и бегает, разошлись у нас дорожки. Армейские все — кто на нарах, кто в могиле, кто типа меня — на обочине остался, только бухать да прошлое вспоминать могут. А те, кто смог вырваться, кто себя не потерял, те мне вряд ли обрадуются. Уехать, может? Куда-нибудь на север. Или на юг, похуй. Да опять-таки бабу Зою как бросить — ей уже восемьдесят стукнуло, случись что, на сына с невесткой да внучком надежды никакой, не похоронят даже по-человечески. Замкнутый круг какой-то, ебаться в штуцер! Ладно, будет день, будет пища. Как-нибудь да будет, ведь никогда не было, чтоб было никак. Прорвемся! Прихватив со стола список, я вышел на улицу, в начинающиеся синеватые августовские сумерки. Хорошо, скупка до восьми работала, я помнил, еще бы — там и оставил все свои причиндалы красивой жизни: часы, пару печаток и цепочек, ремингтон охотничий туда же снес, ножи особенно жалко — пропил, как последний алкаш такую красоту. Вот про цепку на шее тогда не вспомнил, зато сейчас пригодилась. Дали за неё двадцать тонн, ну тоже хлеб. Если не шиковать и забить на счета по коммуналке, месяц можно перекантоваться. А там я что-нибудь придумаю. В супермаркет, блядь, охранником пойду! Или еще куда. Кто ищет, тот всегда найдет. Угу, бороться и искать, найти и не сдаваться. Теннисон, а вовсе не Каверин, как я думал с детства. Помню, чуть не убил тогда в больнице очкарика долбаного на соседней шконке, который мне заливать про это стал. Любимая книга детства — «Два капитана», да для меня Санька Григорьев… ладно, короче, чего уж там. Главное, суть верная. Вот, например, ребята — искали себе приключения на задницы, пожалуйста — нашли! На выходе из магазина я заметил, как у соседней парадной четверо короткостриженых парней, конечно, в берцах, как один, докопались до парочки «хвостатых» субтильных пацанов. Культурная столица не означает поголовную толерантность населения, сами виноваты, нехуй было выебываться: на избиваемых пидорасов мне должно было быть насрано, но… я же всегда сперва делаю! Да и рыжие волосы одного из прижатых к водопроводной трубе привлекли внимание. — Слышь, парни, чё за проблемы? — я подошел поближе, перекладывая оба пакета в одну руку. Левую. А правой нащупывая в кармане связку ключей за неимением кастета. — Да вон, ваще страх потеряли! — один из бритоголовых полуобернулся. — Мы к ним по-хорошему, а они нас на хуй послали, совсем оборзели пидарюги! — Так ты мне по-хорошему отсосать предложил? И кто из нас пидор после этого?! — страха в голосе, который я моментально узнал, не было, только вызов. Мальчишка Волкова. Ну да, точно: волчонок бесстрашно огрызался на местных дворняг. Действительно борзый. А во втором — молчаливом, я уже без удивления узнал того пацана, что бросился ко мне под машину в Москве. Судьба, блядь, не иначе! Опять его спасать придется. Где мой шлем с забралом? Ах да, я же его тоже пропил! Ну, придется без забрала. — Отъебались от них по-быстрому! — Да ты чё, попутал? Они же… — шишколобый борец за чистоту города от всяких ненужных элементов еще договаривал, а мой кулак уже начал полет прямо в середину его лба. Вот только я немного ошибся — скинов было не четверо. Ведь мог же сообразить, что за мной на кассе стояли их близнецы-братья, но не сообразил — охуел от неожиданной встречи и по привычке влез в драку, не просекая обстановку и возможные последствия. А последствия не заставили себя ждать: сперва сбивающий с ног удар сзади, а потом я еще успел увидеть перед лицом грязную резную подошву в замахе и всё… Где-то на периферии крик: «Тоха! Не лезь!» Тоха. Антон. Я вспомнил. Темнота.