По мотивам

СЕРГЕЙ Если, сидя у речки в ясный летний день, прищуриться, то яркие блики от солнца на воде начинают сверкать всеми красками, будто пробираясь под веки, заполняют голову светом и легкостью. И даже закрыв глаза, погружаешься не в полную темноту, а в тепло-оранжевую, солнечную… Тогда лишь звон колокольчика на кончике донки может вывести тебя из приятного состояния полной безмятежности, но не нарушить общее счастье: каникулы, впереди еще два месяца у бабушки в деревне, без забот, без кажущихся взрослым мелкими, но для тебя-то очень серьезных проблем, без обидного равнодушия матери, без больнючих подзатыльников её хахалей… Жара расслабляет, воздух дрожит над полем, и даже треп моих приятелей затих, но я знаю, что они рядом, лежат так же на траве, раскинув руки в стороны, и пялятся в небо. — Смотри, он улыбается. Странно, правда? — А у него хорошая улыбка, добрая. — Ага, как у людоеда, — сдавленный смешок. — Не, как у этого — у огра! Огромного зеленого огра! — Дэн! Прекрати! Заткнитесь, придурки, рыбу распугаете! Вон колокольчик звенит, надрывается… Нет. Это у меня в ушах звон. И мне давно уже не двенадцать лет. Открыл глаза и сел. Вернее, попытался сесть, а глаза хоть и открылись, красно-оранжевая темнота, как была, так и осталась. Что за хуйня?! Ощупал руками лицо: глаза на месте, только нос, похоже, снова сломан — не дотронуться. Хорошо, не успел операцию сделать — деньги на ветер. Да похер на нос! Что со зрением-то?! Я же не смогу не видеть! Нет, только не это! Наверное, это всегда было моим самым большим страхом — ослепнуть. Не задумываясь, отдал бы любое другое из своих чувств за зрение. Да пусть бы лучше хуй никогда больше не вставал! Всё равно толку никакого: бабы постоянной нет, как и денег на шлюх. Дрочкой не снять внутреннего желания тепла и страсти. Да и проститутки — та же дрочка, считай, только моральная: платишь, чтобы немного хоть словить отклика, и притворяешься, что веришь фальшивым словам и стонам. По трезвости противно, по пьяни терпимо, но всё равно не то. Механические действия. Чувствуешь себя потом… Пустым. Словно в гондон не сперма выплеснулась, а та часть тебя, что когда-то наивно верила в любовь, и ты в очередной раз выбрасываешь её в мусорное ведро вместе с надеждой на лучшее будущее, подтверждая, что есть лишь скотская похоть и нечего тебе ловить, кроме неё. Неплохо меня по башке-то вдарили, похоже. Какое нахуй будущее? Какая надежда? О чем я? О ебле и о глазах. А слепому без денег кто вообще даст? Кому я буду нужен? И так-то… Никому. Бля-а, пиздец я влип! Пришлось сжать зубы до предела, чтобы не завыть, как раненому зверю. Даже валяясь на бетонном полу недостроенного здания, в луже собственной крови, с порванными кишками, я не чувствовал такой паники и ужаса. Даже когда мы попали в засаду в горах, не было такой обреченной безнадеги. В обоих случаях моего максимального приближения к смерти злость застилала всё, даже страх, было одно желание — выжить назло всем, доказать, что хуй им Серега Таранов лапки сложит и ко дну пойдет. Была упрямая, всепоглощающая ярость. А не бордовая муть с оранжевыми всполохами! — Сергей, вы лежите пока, вам нельзя вставать, — почувствовав руку на плече, еле сдержал желание выкинуть наугад уже сжавшийся кулак, но спокойный сочувственный голос заставил охолонуть. Это тот пацан… Тоха. Антон. Я запомнил его имя. — Антон? Я не вижу нихуя! — проглотил комок в горле, отдающий почему-то ржавчиной и сладким больничным привкусом наркоза. — Это не страшно, врач сказал, что так может быть какое-то время. Последствие сотрясения. Он хотел в больницу вас забрать, но вы отказались. Не помните? Нет, нихера я не помнил после того, как мне в табло ботинок прилетел. Бля-а, пиздец перспективка! Какое-то время! Какое? А если навсегда? Ещё и слепой буду, как крот! Да ну нах! — Где я? — спросил, откидываясь обратно на подушку, руками ощупал на чем лежу — кровать, ожидаемо. Не, всё равно непонятно, где я и как сюда попал? — И вы, долбоёбы малолетние, откуда нарисовались? — Дома у себя, — мне ответил Дэн. — Мы тебя довели, ты адрес сказал, а потом уже на пороге вырубился. Зря ты вообще полез, мы бы сами справились, — такое самодовольство в голосе у мальчишки звучало, что, если бы мог, съездил ему по зубам — справился бы он! — Я к бабушке в Питер на лето приехал, а Тоха со мной за компанию. Ну, а про то, как мы на Ваське* нарисовались, — не видел, но чувствовал, что он пожимает плечами, — так в клуб хотели сходить. Четыре Икса — не знаешь? От метро шли, а тут эти… — Да какая разница, — звук шагов и голос Антона стал ближе, а потом мне на лоб легла прохладная ладонь. — Температура, похоже, за тридцать восемь. Плохо. Может, повторно скорую вызвать? — это он не меня спрашивал, судя по всему, к Дэну повернулся. — Нет, — а ответил я. В пизду все больницы, належался уже. — С вами-то всё в порядке? — Конечно, — снова это превосходство в голосе, а Антон вздохнул тяжело и как-то неодобрительно. Что-то крутят пацаны, что-то недоговаривают. Слишком дерзко Дэн вел себя вчера. Или сегодня? — Сколько времени? — Одиннадцать вечера, — Антон ответил. Значит, сегодня. Не так уж долго я в отключке пробыл. Только амнезия смущала: выходило, что я на своих двоих домой добрался, да еще с врачом как-то общался, раз отказался от госпитализации, но не помнил всего этого. — Что произошло после того, как я упал? — Ну-у, одного ты вырубил, а остальные испугались и… — Дэн искусственно-бодро начал заливать. — Не пизди! Что там у тебя припасено было? Нож? Шокер? Тишина. Да не, не может быть! — Ствол? — я вновь сел. — Вы что? Ебанулись совсем? — Почему это? — уверенность из голоса пропала, но парень еще пытался хорохориться. — Я только показал, они тут же свалили, я же не собирался… ну-у, применять. Показал… Играли мальчики в войну. Палки и ножи — лучшие друзья, видать, остались в прошлом, у детишек сейчас в моде огнестрельное. — А в клубе ты бы тоже только показал, когда через металлоискатель проходил? И разрешение у тебя, конечно, в кармане? — голова наливалась тяжелой болью, завеса перед глазами потемнела, но раздражение от откровенной тупости не давало лечь обратно; я комкал в руках простыню, жалея, что не могу настучать по двум пустым тыквам, что по недоразумению у этих говнюков звались головами. — Я… я не подумал, — растерянность и постепенное осознание. — Я забыл, что там на металл проверяют. Тох, ну не смотри ты так! Ладно, не прав был, знаю! — Сергей, лягте, пожалуйста. Я вам сейчас жаропонижающего принесу, врач оставил. Антон, наверное, понял по моей морде, что меня сейчас корочун хватит и перевел тему. Действительно, чего я завелся-то? Ну влетели бы и влетели. Авось, Волчара бы своего щенка вытащил за уши из передряг, если бы тот дотявкался до него, конечно. Но какого-то хуя я чувствовал свою ответственность за Антона. Ведь я тогда принял за него решение, не особо спрашивая, вмешался в ЕГО жизнь. И не важно, что с благими намерениями. Ими известно куда дорога вымощена. Влез грязными сапогами в душу, а потом свалил, перебросив обязательства на Дэна — то есть, считай, на Волка. А тот — опять-таки из-за меня же — отправил Дэна в Питер вместе с другом, решил, что я растреплю кому не надо и его любовничек окажется под раздачей. Вот и получается, что Тоха вчера — сегодня, сегодня! — оказался зажатым в угол из-за меня. Может, логикой и не пахло, но чувствовал я именно так. А теперь оба мальчишки со мной возятся, считают, что по их вине я слепошарый. Круговорот угрызений совести и милосердия в природе, блядь! Пора обрывать этот замкнутый круг. Щелчок двери, голоса в коридоре: Тоха что-то спрашивал у бабы Зои, та отвечала приглушенно драматическим шепотом. Сходил, бля, в магазин! Рукой провел по бедру — в джинсах, в кармане, пачка купюр. Ну хоть деньги остались — не так всё плохо, как могло быть. Да и пацаны целы, тоже хорошо, а я оклемаюсь, чай, и не из таких передряг выбирался. У того уебка и замах-то поди слабенький был, у меня башка крепкая, выдержит; повезло, что набойки на подошве не было. — Дэн, ты здесь? — Да, — он приблизился, сел на кровать рядом. — Ты извини, что так получилось. Я не хотел, честно, просто… — Ствол покажи. В смысле, в руку мне дай. У Волка спер? — глупость спросил — у кого же ещё? В правую ладонь легла приятная металлическая тяжесть. Провел пальцами — Вальтер или Макаров, они похожи в чем-то, а я не такой уж спец, чтобы влет определять. Но раз Волка, скорее, Вальтер, да нет, точно — и звезды на рукояти нет, и ствол другой, и предохранитель не такой, как надо. Ощупал аккуратно — не снят, уже хорошо. Выщелкнул обойму — пустая. Ну что тут скажешь? Повезло пацанам, что на таких же дебилов нарвались, а то лежали бы сейчас мы все трое по больничкам в лучшем случае, а у кого-то на один левый ствол было больше. — Не спер. Взял на время. Он и не заметит, у него в сейфе в коробке лежал, он туда редко заглядывает, — Дэн принялся оправдываться, пытаясь убедить себя в большей степени, чем меня. — Верну, он и не поймет, что я брал. Я же так, ну попугать, если что. Даже патроны не вставлял. — Как провез? — зачем свистнул понятно — крутым себя захотел почувствовать, обсос малолетний. — Нас Волк отвез. На машине, — и уже не для меня, просто мысли вслух: — И забрать в конце августа обещал, и приезжать. Только за полтора месяца так и не приехал, — можно было спорить на что угодно, что сейчас у рыжего Волчонка грустная и унылая мордаха и из-за отсутствия ебаря он переживает сильнее, чем из-за того, что чуть сегодня в блудняк не влетел. Конечно, жопу подставлять научился, а мозгов не приобрел, нахуя? — Раз обещал, заберет, не ссы, — Серый не из тех, кто финтить будет: надоел бы ему пацан, сразу бы послал без обещаний. — Я сам знаю! — огрызается ещё. Как его Волк терпит? Упрямого тупого малолетку? Неужели так запал на молодое смазливое личико с кудряхами, как у девки? Или у него жопа внутри золотая? — Всё, вали, устал я от тебя. И приятеля своего забирай. Мне няньки не нужны, сам оклемаюсь. — С вами Зоя Михайловна одна не справится, — Антон пришел, а я не услышал. Блядь, как же плохо-то не видеть нихуя! Говорят, у слепых слух обостряется и чувствительность пальцев, но не сразу же. Представил, что жить отныне буду на слух и на ощупь, где-то под ребрами потянуло. — Слышь, сам разберусь, без сопливых скользко. Хотел еще добавить что-нибудь обидное, чтобы пацаны точно съебали, но не успел. Раздалась бодрая песенка с разухабистым мотивчиком, и голос на английском что-то пропел, я понял только «андерстенд». Тоха хихикнул на рингтон, а Дэн подскочил с моей кровати, ни словом не отреагировав на то, что я аккуратным движением убрал Вальтер под подушку: не заметил. Вот и ладно. Пистолет детям не игрушка, у меня сохраннее будет. — Это он! Тш-ш! — и другим уже совсем голосом: — Привет! Да, у меня всё хорошо! Да. Да. Не-е-ет, ты что! Сейчас фильмец посмотрим и спать. Мне надоело слушать его наглый пиздеж и я гаркнул погромче, чтобы на том конце точно слышно было: — Во-о-олк! — Бля! — Дэн сто пудов сейчас испепелял меня взглядом. — Сергей. Ну тот… Да. Случайно! Абсолютно случайно! Да, — сунул в руку мне телефон: — Тебя! — Что ты хотел? — Волков практически рычал в трубку. — Клыки спрячь, ухо мне поцарапаешь. Хотел сказать, чтобы ты не заметал из-за меня следы. Незачем. Тишина на пару секунд, неужели спасибо скажет? — Я понял. Дай Дэна, — нет, не сказал, молодец. За то, что поступаешь нормально, спасибо не говорят. — В сейф загляни, — напоследок ему посоветовал и протянул трубку в сторону. Не растерял Волк зубов, хоть и постарел, раз так за пацана трясется; раньше ему на всех насрать было, бирюком бегал. Наверное, у каждого такой момент наступает, когда одному хуже, чем в петлю. Тут уж кого как клинит — меня на Лену переёбнуло, Волкова на пацана, но ему-то, похоже, больше, чем мне повезло. Получив свой мобильник обратно, Дэн молчал, сопел только недовольно — слушал, какие маты на его рыжую башку Волк складывает, а потом и вовсе вышел в коридор, чтобы разговаривать без свидетелей. Сто к одному, что завтра он вернется в Москву. И Антон с ним, конечно же. Вот и ладно, мне чужие проблемы не нужны, а со своими я сам разберусь, без помощничков. — Что смешного в той песне? — Она переводится как «Маленькая Красная Шапочка», — Антон говорил, улыбаясь. Улыбка изменила его голос, сделала мягче, что ли, более естественным. — Дэн специально поставил, знает, что меня это… веселит. Наверное, он часто улыбался ДО нашего знакомства. Я запомнил в прошлый раз другие интонации и окаменевшее бледное лицо, словно никогда не знавшее улыбки, с пустыми стеклянно-блестящими глазами. Хорошо, что пацан вылез из ямы своей глухой депрессухи. Жизнь-то полюбасу продолжается, а держаться за воспоминания — себя только гробить. Да и бесполезно. Хотя есть вещи, которые можно только спрятать поглубже, выкинуть до конца не выйдет. А я служил для Антона лишь ненужным катализатором памяти. — Волк и Красная Шапочка. Оборжаться. Так. Спасибо, что домой проводили. Мерси и адью! — Сергей… Вот что ему неймется? Ну вроде ясно всё сказал. Или у него рефлекс условный выработался — над немощными да больными квохтать? Так я не Саша его, на картинку в журнале не похож. Тот-то весь из себя такой трагично-прекрасный лежал: глаза большие, яркие, зеленью отливают, прядь черная на лоб эффектно спадает… Словно актер роль играет, а не реальный мужик на койке гниет с единственной мечтой сдохнуть побыстрее. А вот это точно оборжаться: только сейчас дошло, кого мне Саша в больнице напомнил — Лену! Словно брат и сестра похожи. Но я-то Лену давно мысленно отпустил, а вот Тоха вряд ли отошел так быстро. Голос звучал поживее и выглядел вроде он лучше, но что я там успел рассмотреть на улице? Сейчас-то не взглянуть… Нет, нельзя про это. Не сейчас, не при нем. Зрение вернется. Обязательно. Отлежусь и вернется. А пока надо этих придурков выгнать. Не хотел я, чтобы Антон меня жалел, и рану его подзажившую бередить тоже не собирался. Не может же он, на меня глядя, не возвращаться мысленно к тому, ЧТО я сделал? Не может. Да и сам вспоминать не хотел, что толку? — Всё, я сказал! Покеда! — разозлился на мысли свои глупые, бесполезные. — Ствол не отдам, даже не заикайся. — О чем вы говорили с Волковым? Какие следы он заметает? — упертый какой, словно и не слышал злости в моём голосе, но не стал клянчить волыну вернуть, странно даже. — Отвечу — уйдешь? — Да. Только лекарство выпейте, — привязался, как банный лист, со своей заботой ненужной! Да подавись ты! Залпом хряпнул, что он мне под нос сунул, и даже не поморщился. — Если кое-кто из его окружения узнает, что он… ну-у, ты понял, короче. В общем, грохнут его. В лучшем случае — быстро. А я видел. И понял. Вот он и подстраховался, чтобы если что — Дэна рядом не было. — Нет, ну сейчас же не то время, сейчас… — Ты спросил, я ответил. Дверь, блядь, с той стороны закрой! — будет он мне про другие времена объяснять. Может, и другие. Да только смотря для кого. Волков давно уже свой бизнес легально вел — насколько это возможно, и большинству в его окружении скорее всего плевать тыщу раз, кто ему постель греет — девка или пацан, главное, чтобы Волк бабками правильно делился. Но парочка его старинных друзей, которые в конце девяностых схлопотали по пятнашке и не так давно откинулись, не отличались терпимостью и до сих пор пытались жить по зоновским законам, ещё больше зверея от того, что правила большого бизнеса поменялись и беспредел нынче может быть только с одной стороны — государства. И так уж получилось, что я с этими беспредельщиками пересекался после их откидона и знал, что к Волкову у них претензии-то остались — как он тогда чистеньким остался молодой да безбашенный? — только ему удачно удавалось балансировать на грани законопослушного бизнесмена и «своего». До сих пор. Но при желании я мог бы Волчаре шкуру подпортить, натравив на него отморозков из его же бывшей стаи. Им только повод дай, только оступись. А тут повод такой шикарный, какому бы певцу из шоубиза простили — там голубизной не удивить, но ему — нет. Правильно он очковал, в принципе: другой кто на моём месте поднасрал бы ему запросто. Тут еще и ствол его в руки пришел, вообще картина маслом. А сейчас я сказал ему, что не воспользуюсь моментом. Ну я ж не сука конченая, мол, если мне хуево, пусть всем вокруг так же будет. Да я ему, блядь, завидовал в чем-то: у него был близкий человек, которого он берег, за которого беспокоился. Но по-белому завидовал. Разжевывать всё это я Тохе не стал, челюсть ныла — видать, не только по носу прилетело, но и по зубам: говорить было трудно, но вроде суть он уловил. Других вопросов не задал. Всё равно ответов не дождался бы. Все-таки Антон поумнее своего приятеля: больше не спорил, понял, что еще слово и мне даже слепота не помешает их из квартиры выкинуть, заткнулся и свалил, наконец. Утомили они меня — пиздец. Полежать хоть в тишине, не думать ни о чем, разве о приятном только. Что у меня в жизни хорошего было? Что вспомнить можно? А-а, да. Летние каникулы, июльская жара, речка блестит на солнце… Где-то стрекозы трещат крылышками… Звук успокаивает, расслабляет. Мне двенадцать, еще немного и стану большим, тогда-то всё наладится, тогда всё будет хорошо. И друзья всегда будут рядом, и бабушка будет меня ждать, стоя на крыльце и приложив ладонь козырьком к глазам, всматриваться в дорогу, по которой я скоро пробегу, поднимая босыми пятками пыль. Конечно, всё будет хорошо… А как же иначе? Что? Что мне этот засранец подсунул в стакане, что так клинит на сопливые думки? Нет, просто клинит. В сон… Снотворное подпихнул, медбрат хренов! Хорошее какое-то, видать, быстро действовать начало. Но мне ж нельзя спать, пока они не упиздрючили окончательно, а ствол под подушкой — вытащат же, долбачи. Кое-как изогнувшись, пропихнул пистолет в щель между изголовьем, стеной и шкафом — теперь, пока кровать не отодвинешь, не вытащишь, проверено неоднократно. Всё… Еще успел подумать, что обломаются теперь малолетки и вырубился.