По мотивам

Конечно, я не ушел, когда Сергей заснул после выпитого снотворного. Ну как можно было его бросить в таком состоянии? Он-то пытался держать лицо и изображать из себя Железного человека, но в невидящих глазах плескалась откровенная паника: сильному независимому мужчине особенно страшно понимать свою внезапную беспомощность. Поэтому даже мысли у меня не мелькнуло уйти и оставить Сергея на его старенькую соседку. Ей бы самой помощь могла понадобиться, у неё даже губы посерели, когда мы втроем ввалились в квартиру, ведя посередине под руки Сергея с залитым кровью лицом. Но, когда врач скорой предложил сделать ей успокоительный укол, с каким видом она отказалась! Это надо было видеть: словно герцогине на приеме подали вместо шампанского бормотуху! И когда я вышел из комнаты, Зоя Михайловна уже полностью владела собой и пригласила нас выпить чаю. Дэн отказался — переминаясь с ноги на ногу в длинном коридоре, но не делая и шага к кухне, он кусал губы и отводил глаза: — Я… мне идти надо. — Если вы не против, я бы остался. И не только на чай. Мало ли, может помощь нужна будет, — по облегчению в глазах я понял, что правильно поступаю: конечно, старушке даже приподнять Сергея не получится, если вдруг тому потребуется… ну, в туалет там или еще чего. А я все-таки в больнице работал, навыки нужные имею как-никак. — Я провожу Дениса и вернусь, вы пока чайник ставьте. — Бля, Тох, прости, что бросаю, но если через полчаса я не позвоню Волку и ба не подтвердит, что я дома, мне звездец, — усевшись на маленькую скамейку в большой, но пустой прихожей, словно после ремонта мебель купить забыли, — он говорил быстро, почти неразборчиво: парень, нагло посылающий на хуй скинов, исчез без следа. — Что, в угол поставит и сладкого лишит? — Если бы, — зашнуровывая кроссовки, Дэн опустил голову, и упавшие волосы скрыли лицо, но голос прозвучал так грустно и подавленно, что я пожалел о вырвавшейся шутке. — Дэн? Он тебя бьет, что ли? — Нет! Всё, я помчал, утром на созвоне, — уже открыв дверь, остановился и глянул на меня, сдув с лица челку. — Он приедет завтра, наверное. Тох, я у него такого голоса не слышал еще. — Не дрейфь, не сожрет же он тебя. И, если что, вали на меня всё, — мне-то его Волков точно ничего не сделает. Но как только я озвучил свое предложение, тут же вспомнил про пистолет — его исчезновение из сейфа на меня точно не перекинешь. И забрать Вальтер у Сергея не удалось, то есть к претензиям Волкова добавится еще и потеря зарегистрированного на него оружия. Да-а, попадалово конкретное. Видимо, об этом подумал и Дэн, потому что только улыбнулся мне криво и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Постояв на площадке, пока внизу не хлопнула дверь подъезда, я закрыл все замки и отправился на кухню: пить чай и слушать, что интересного мне может рассказать Зоя Михайловна про Сергея. А то, что у неё есть, что мне поведать, я не сомневался. — Антон, ты ешь, ешь, не стесняйся, — вазочка с овсяным печеньем почти уткнулась в мою чашку. — Угурм, спасибо, — почему-то мне неудобно было есть что-то из тех продуктов, что были в двух донесенных нами с Дэном пакетах с улицы. Глупо, но мне казалось, что я чувствую привкус крови. Отказываться было бы некрасиво, я взял коричневый кругляшок и повертел в пальцах. — Простите, а вы Сергея давно знаете? — Да с рождения, горластым таким был — с улицы слыхать… Обрадовавшись тому, что у неё появился благодарный слушатель, старушка углубилась в воспоминания. Когда Зоя Михайловна, забывая про Сергея, переключалась на личные подробности из прошлого её семьи, я не прерывал, просто думал о своём. О том, почему именно сегодняшний вечер вернул мне ощущение реальности мира? Будто сняли с глаз кисейную пелену. Неужели потому, что я почувствовал свою нужность? Или стресс от грубого наезда тех придурков? Может, страх сперва за себя и Дэна, а потом и за Сергея перещелкнул режимы восприятия? Вызывая скорую, общаясь с приехавшей бригадой, утешая Зою Михайловну, подбадривая Дэна, я впервые забыл о себе, перестал быть аморфной медузой и собрался. Даже на Сергея рявкнул, когда он отказывался от госпитализации, только не помогло: он послал меня вместе с врачами куда подальше, но всё равно — я как проснулся, что ли. Почти два месяца после приезда в Питер я жил на полуавтомате, словно мозг включил защитный режим, оставив только первоочередные задачи: адекватно реагировать на обращенные к тебе слова, выполнять необходимые действия — типа чистить зубы и принимать душ, не забывать есть, смотреть, куда идешь… Дэн вовсю старался меня растормошить, но ненавязчиво, и никогда не обижался, если я отказывался составить ему компанию на вечер и уходил гулять один. А это случалось часто. Долгие ночные прогулки стали моей своеобразной психотерапией, лекарством, обезболивающим, возможностью ослабить ту натянутую струну в душе, чей низкий басовый звук я слышал иногда, как наяву. Сумерки белых ночей и незнакомый город позволяли мне погружаться в полумедитативное состояние, когда в голове ничего не оставалось, кроме солоноватого, пахнущего водорослями ветра с Невы. Я не забивал уши музыкой, слушал звуки спящего города — сглаженные ночью, они звучали успокаивающе, утешительно нежно, стирая грань между настоящим и прошлым. Иногда мне казалось, что я слышу голос того Петербурга, что остался лишь на пожелтевших дагерротипах, он шептал мне старую истину: «Всё пройдет» — и я начинал верить… пока вновь не приходил душный летний день с режущей глаза яркостью, с суматохой и толчеей говорливых людей на проспектах и набережных. Чем больше я влюблялся в город, тем больше начинал ненавидеть людей, которые ходили по нему, ржали, кидали мусор, били бутылки о гранит набережных, плевали с мостов и не видели, не замечали, не чувствовали… И очень хотел стать таким же — чтобы не чувствовать и… не вспоминать. — Жалко его, конечно, было. Маня-то, мать Сережкина, совсем, прости господи, за ним не смотрела, — Зоя Михайловна вернулась после рассказа о поездке в Ялту по профсоюзной путевке вновь к Сергею. — Он ведь хорошим мальчишкой рос, добрым: если какого щенка али котенка помойного на улице находил — в дом тащил. Вот у них ругань-то с матерью из-за этого и была: та орала, как оглашенная, чтоб он дрянь всякую в комнату не приволакивал, а он в ответ, что это она шваль подбирает по помойкам… Ну тут уж обычно ему и от неё и ухажеров ейных прилетало — кто ж потерпит, если его, почитай, в лицо швалью называют? А потом в армию он как ушел — сбежал по правде-то из дома этого, Маня совсем совесть потеряла, ну и жизнь потом… Зоя Михайловна вздохнула как-то очень по-стариковски и поднялась подбавить еще чая в чашки. — Вы-то как с Сережей встретились? Не припомню я у него таких знакомых молодых, если кто к нему и заходил — так ровесники. А вот женщин он не водил почти — не хотел, видать, вертихвосток в дом пускать, а настоящая-то ему не встретилась. Я замялся, не зная, надо ли отвечать на вопрос, а если отвечать — то что именно, но грохот за дверью комнаты Сергея избавил меня от необходимости придумывать на ходу. — Сережа, как ты? — с несвойственной для её лет проворностью старушка устремилась в коридор. Я, стараясь двигаться по возможности бесшумно, отправился за ней. В приоткрытой двери показался Сергей: — Всё нормально, баб Зой, отлично всё, не кипешуй. Он снял с себя футболку и стоял на пороге комнаты в одних черных джинсах, а я прилип взглядом к длинному рубцу на ребрах — если шрамы на лице можно объяснить драками или падениями, то после чего остался такой шрам? Будто кто-то взял нож и провел лезвием, намеренно оставляя след — такой он был ровный и прямой. Розовая полоса шла от пояса джинсов почти до груди, где на левой стороне под светлыми курчавыми волосками скрывалась синяя татуировка — пуля, под которой была указана группа крови. Вторая положительная — я видел, когда еще врачи со скорой его осматривали на предмет внутренних повреждений. Вытянув перед собой правую раскрытую ладонь, Сергей сделал пару шагов в коридор, придерживаясь за стену левой и слепо глядя в нашу сторону. Сейчас, без верхней одежды, он выглядел немного худее, но не казался от этого менее мощным: поджарое тело с выделяющимися плавным рельефом мускулами все так же вселяло желание не проверять на себе их силу и не провоцировать их обладателя. Как Сергей отреагировал бы, узнав, что я остался? Явно отрицательно. Взгляд невольно скользнул ниже — джинсы ничуть не скрывали крепких бедер, промелькнула мысль, что удар с ноги у него тоже поставлен. — Сережа, тебе нельзя пока вставать, доктор говорил… — услышав голос Зои Михайловны, моргнул и как очнулся, осознав вдруг, что только что бессовестно разглядывал ничего не видящего человека. Да что это со мной? Нехорошо так делать, непорядочно даже. — Нормально всё, я ж говорю. В туалет схожу и лягу. Ты спать иди, утро-то оно всяко… — еще пара неуверенных шагов в сторону белой двери. — Утром лучше будет. Зоя Михайловна качнулась к нему поддержать, но тут же отступила обратно, оглянувшись на меня, и мимикой изобразила, мол, ну что с ним делать, упрямцем таким. И жестом показала, чтобы я присмотрел за Сергеем — то, что ему не стоит знать, что я остался, мы оба сообразили без всяких слов. — Хорошо, на кухне приберусь и лягу, — она развернулась и ушла, специально подшаркивая ногами, чтобы тот слышал, и загремела посудой, убирая со стола. А я затаил дыхание, чтобы не выдать себя, надеялся, что Сергей не почувствует моего пристального взгляда. Он, решив, что остался в коридоре один, расслабился, плечи поникли, лицо, потеряв напускную уверенность, стало усталым — наливающиеся черным синяки вокруг глаз и морщины проступили яснее, но в то же время вид его был каким-то мягким: глядя на него сейчас, я вполне мог представить подростка, возящегося с бездомным щенком или котенком. Сделав еще несколько шагов до туалета, он привычным жестом хлопнул по выключателю и открыл уже дверь, но замер на несколько секунд. Мышцы на спине проступили четче, словно он напрягся всем телом. Потом медленно, очень медленно вновь поднял руку и выключил свет. И от этого короткого жеста что-то вдруг зашлось во мне щемящей жалостью: Сергей понял, что освещение ему не понадобится. Он зашел внутрь, а я продолжал прислушиваться, только на цыпочках подошел поближе — мало ли, вдруг он потеряет сознание, — и словно изваяние замер на своем наблюдательном посту в метре от двери. Хлопок поднятого стульчака, тишина — осмысление того, что привычный ход действий невозможен, звук падения пластика вниз, щелчок ремня, шорох джинсы — ну да, придется сидя. Когда Сергей вышел, мягкости в лице не осталось: зубы сжаты до предела, кожа на скулах натянулась и побелела — невозможность облегчиться по-мужски, стоя, ударила его еще раз по самолюбию, подтвердила нынешнюю беспомощность. Как-то я смотрел передачу про львицу, которую водили по пляжам и фотографировали с курортниками, а когда она начинала огрызаться, ее били по голове, пока она не ослепла. Что-то у них — у зверя, пострадавшего от людской жестокости, и этого мужчины — было общее помимо незрячести: движения похожи — осторожные и напряженные, словно постоянно ожидающие удара. А еще схожее ощущение какого-то безнадежного смирения с жизнью, от которой они оба не ждали уже ничего хорошего. Зайдя в ванную, Сергей уже не включал свет — мыл руки в полной темноте. По пути в спальню я увидел на его теле точно такой же след на левом боку, как и на правом. Два одинаковых шрама? Как это могло получится? Но не спросишь же у него, оставалась надежда, что его соседка что-то знает. Вообще, странно как-то: владелец Гелендвагена стоимостью в отдельную трехкомнатную квартиру живет в коммуналке — оксюморон, как говорит мама в подобных случаях. Убедившись, что Сергей на своих двоих двинулся к кровати, я вернулся на кухню. — Зоя Михайловна, откуда у него такие шрамы? Она только вздохнула и ответила тоже вопросом: — А откуда у него сегодняшняя травма? Не умеет Сережа в стороне оставаться, вот и случается с ним… всякое. Давай-ка действительно спать, Антон, я тебе в свободной комнате постелю, она у нас вроде как общая. Поблагодарил, конечно, но когда мы совместными усилиями постелили мне на диване, а Зоя Михайловна удалилась к себе, я тихо встал и перешел в спальню к Сергею — у него там около противоположной от кровати стены имелось огромное кресло, вполне хватит для ночевки, вернее, для ночного дежурства — спать я не собирался. По-хорошему первую (как минимум первую!) ночь после случившегося он должен был провести в больнице. Но что уж теперь. Не знаю, что мной двигало, когда я решил нести добровольную вахту у кровати человека, которого… который… Что бы это ни было: ответственность, долг, жалость или банальное любопытство, но за каким-то чертом мне надо было находиться поблизости, чувствовал — так правильно. Как Сергей не включал свет в ванной, так он и не выключил лампу в комнате — ему свет не мешал, а мне как раз был на руку. Усевшись в кресло, я достал мобильный и думал что-нибудь почитать, но вместо этого принялся рассматривать спящего. Он был тем, кто отнял у меня Сашу, и в то же время — единственным, кто являлся тонкой нитью к нему. Только с Сергеем я мог бы поговорить о тех чувствах, что испытывал: о страхах, приходящих в рассветные часы, вместе с медленными вязкими мыслями, о том, что не знал, как жить дальше — не хотел восстанавливаться в институте, не хотел даже возвращаться домой, в родные стены. Хотя по маме, конечно, скучал. Именно этому мужчине я был готов рассказать о своих снах: в них Саша, живой и полностью здоровый, вызывал меня на спарринг и настойчиво всовывал мне в руки боксерские перчатки, повторяя голосом Волкова: «Ты должен быть сильным, ты должен!» Только Сергей не стал бы меня слушать, а я вряд ли смог бы объяснить, что чувствую. Сашина смерть объединила нас общей тайной, только два человека в мире, я и он, знали правду о том, что произошло июльским днем в больничной палате, но… взаимопонимания это, конечно же, не добавляет. Бабушка Дэна несколько раз мягко намекала мне на психотерапевта: если я расскажу кому-нибудь, что меня мучает, станет легче. Может быть. Даже если бы нашелся такой человек, кто выслушал про убийство и не сообщил в полицию — ведь иначе он стал бы соучастником, покрывателем. В любом случае, я не мог заставить себя рассказать ВСЁ постороннему. А Сергей… Сергей не был посторонним. И ненависти я к нему не испытывал. Я часто его вспоминал, думал: что было бы, если не встретил его тогда или он оказался бы другим и ничего не сделал, как бы я жил, понимая, что стал убийцей? Пусть из любви, из желания помочь, но убийцей. И чем больше думал, тем четче осознавал, что не смог бы жить — Саша переоценил меня, считая более стойким, чем я есть. Если откинуть в сторону всё лишнее, то оставалось одно, самое главное: убив Сашу, Сергей спас меня. Не сразу я признал это и смог назвать вещи своими именами. Тот человек, который спал сейчас рядом, своим вмешательством сохранил МНЕ жизнь. Пусть лишив любви, пусть оставив от сердца лишь раскаленный неутихающей болью обломок, а от души — лишь ее жалкое подобие… Но даже так — я был. Я — ЕСТЬ! И мысли на Питерских мостах, когда я глядел вниз на черную воду… Были мимолетной слабостью, чтобы только подтвердить — я хотел жить! Ведь только смерть нельзя изменить, всё остальное еще имеет шанс на улучшение… И только смерть необратима. Не зря говорят — надежда умирает последней. И свою я сохранил благодаря Сергею — где-то глубоко внутри, на самом дне истерзанного вопросами без ответов сознания, но сберег. Мне помог Сергей, а у Саши был только я. Только мне было под силу не позволить ему потерять надежду. Кто знает, а вдруг через пять-десять лет со случаями, не поддающимися сейчас излечению, научились бы справляться и он вновь обрел контроль над телом? Я не смог вернуть Саше веру в возможное для него будущее. Плохо пытался? Не нашел нужных слов, не смог убедить в том, что всегда буду рядом, что знакомство с ним — лучшее, что могло со мной случиться; не сумел показать, что наше общение, пусть и ограниченное в действиях, всегда приносило мне огромную радость. Может, если бы я разбил ту злополучную ампулу и твердо заявил, что не дам ему умереть, он бы… Бессмысленно теперь гадать. Три человека, три выбора: смерть, убийство, бездействие. И единственно верного здесь нет. Выбирая инертность, ты можешь утешать себя, что не совершил непоправимого, найти массу оправданий собственной слабости, переложить ответственность на бога или высшие силы, судьбу… Остаться чистеньким. Но что есть невмешательство? Предательство или сохранение иллюзорного, но шанса? Забота о близком или эгоизм? Не выполнить просьбу любимого человека о смерти — значит, любить ЕГО? Или все же — любить СЕБЯ? Черт, я снова запутался, мысли — как лабиринт: думаешь, что движешься к выходу, и вновь упираешься в тупик. Сергей застонал во сне, и я замер, всматриваясь в его лицо — спокойное, но грустное, с обозначившейся скорбной складкой у бледных сухих губ. Вылезшая светлая с рыжиной щетина не росла на шрамах и делала их на щеке и подбородке более заметными, но одновременно придавала лицу какую-то домашность и беззащитность, будто растушевывала жесткие линии, снимала налет напускной безжалостности, выпускала наружу истинное: возвращала того мальчишку, кого жизнь оббила, обтесала с возрастом под свой жестокий образец. Что ему снится? Вообще, странно, что снотворное подействовало не полностью, он не должен был просыпаться часов десять точно. Но хоть меня не услышал, когда вставал — его сознание все-таки затуманило лекарство, притупив чувства. Интересно, он вспоминал Сашу и меня? Раскаивался в своем поступке или считал, что поступил как должно? Задавал ли себе те вопросы, что мучили меня, и были ли у него ответы? Наберусь ли я смелости, чтобы спросить у него утром? Хватит ли у меня духа сказать, объяснить, что именно он совершил в моих глазах, и нужны ли ему эти слова? Задремал, когда за окном уже светало, и проснулся, как мне показалось, только закрыв глаза, от резкого звука — не сразу сообразил, что это звонок в дверь заливается. Взглянул на часы: почти двенадцать дня, ничего себе! Сергей еще спал, но зашевелился на кровати, вновь глухо застонав. Я подорвался со своего кресла и, пока он не проснулся окончательно, вылетел в коридор. Открыл замки, которые, судя по количеству, остались еще с тех времен, когда в квартире жило несколько семей, и уткнулся в ледяные серо-желтые глаза. Волков. Давно не виделись. — Дэн мне рассказал, что произошло, — я посторонился, иначе он бы сбил меня с ног, заходя в квартиру. — Он внизу, в машине. Спускайся к нему. Сейчас соберетесь и в Москву. — Я сам решу, что мне делать. — Да ну? Останешься незваным гостем у Люды или, может, здесь? — он даже не притормозил, отвечая мне через плечо. — Понравилось жить нахлебником? — от несправедливого обвинения я чуть не поперхнулся вздохом: как ему удается быть таким отвратительным? Выводить из себя парой фраз? На звонок и разговоры вышла Зоя Михайловна, она, в отличие от меня, похоже, встала давно и выглядела намного лучше, чем вчера, — собранной и спокойной. — Что орете, как оглашенные? Вы кто? Сережу разбудите… — Уже, — крик из-за закрытой двери заставил нас с Зоей Михайловной вздрогнуть. — Я? Друг Сереги, что, незаметно разве? — Волков ухмыльнулся и направился на голос. — А ты — быстро в машину! — обернулся на меня на пороге и закрыл дверь. Да конечно! Бегу и падаю! Краткий взгляд на свидетельницу волковского хамства и маленький шажок к нужной двери: подслушивать нехорошо, я помнил, но не собирался пропустить хоть одно слово между двумя Сергеями. Старушка подмигнула мне и ушла на кухню, похоже, Волков не сумел покорить её своим обаянием. — Что, совсем хуево? — равнодушный вопрос. — Тебя ебёт? — такой же ответ. — Вальтер верни, — так вот зачем примчался Волков! Тишина, скрип, будто что-то двигают. Потом немного с другой интонацией: — Спасибо. — Нема за що, — я очень четко представлял сейчас Сергея, как он говорит это, насмешливо улыбаясь, а рука сжимает край одеяла до побелевших костяшек. — Следил бы за своим мальчишкой лучше. — С ним я разберусь. А вот со вторым… — та-ак, а вот это про меня. — Он считает, что должен тебе. Как? Как Волков понял про меня то, что мне самому только сегодня в голову пришло? Да и то я не был уверен, а он говорил это, словно прописную истину. — Это не так. Мне ничего не надо от него. И ему от меня тоже. Почему я почувствовал легкий холодок по позвоночнику? Он ведь прав. Мы столкнулись случайно и всё. Может быть случайность дважды? Ну не судьба же! Или именно она послала мне оба раза встречу с Сергеем? Вот только на ангела-хранителя он никак не тянул. Скорее, ему бы самому не помешал защитник. Хотя он бы никогда этого не признал. — Он так не думает, — да какого хрена Волков решает, что я думаю?! — Не знаю, что было между вами, но что-то явно было. Не хочешь рассказать? Я мог бы помочь. — Схуяли тебе мне помогать? Мне ничья помощь не нужна. А ты со своими проблемами разберись, — Сергея тоже зацепил самоуверенный тон, поэтому он стал говорить резче: — Пиздец, ты, вообще, давно в заднеприводные подался? Ты же даешь мальчишке под свой серый хвостовик, а? Или держишь его в строгом ошейнике? Смотри, на сторону вильнет. Странный звук, происхождение которого я не понял — какой-то не то стук, не то хлопок, потом тишина. Долгая. Тяжесть шагов к двери — я уже готовился отпрыгнуть в сторону — и обратно. — Извини, — это что, Волков сказал? Не может быть! — Проехали. О чем они? Как же жаль, что я не могу увидеть, что происходит в комнате! А Сергей? К нему вернулось зрение? Врач говорил: «От суток до трех» — и добавил, что только при соблюдении покоя и без нервов. Вряд ли Волков способствует спокойствию Сергея. Секунду поколебавшись, я рванул ручку на себя и встретил разъяренный взгляд Волкова не дрогнув: — Ему нельзя волноваться! — Тебе самому не надоело мать Терезу из себя строить? Не хватило, блядь?! Какого… подслушивал? Упертость — признак тупости! — Агрх-кха-кха. Ба! У нас тут Глеб Жеглов выискался! Отъебись от парня, Волк, за своим щенком смотри, он у тебя до сих пор лапку не научился где надо поднимать! Бросив нечитаемый взгляд на Сергея, Волков отвернулся к окну, забарабанил пальцами по стеклу какой-то мотив. Но я быстро отвлекся на Сергея — он сидел на кровати и смотрел на меня. Смотрел! А не просто глядел в мою сторону пустыми глазами! — Вам лучше? — я опять незаметно для себя перешел на «Вы». — Вы видите? — Вижу. Не то, что хотелось бы. А будет лучше, когда вы оба свалите, — словно воды холодной в лицо плеснул, мне мгновенно стало стыдно и за то, что остался вчера тайком, и за то, что подслушивал, за мысли свои, за то, что Сергей взял на себя то, что предназначалось мне. — Волк, ну-у, вроде выяснили? Тот кивнул, вытащил что-то из кармана, положил на стол у окна и вышел. Сергей, уперев локти в колени, потер лицо с силой. — Ты слышал всё? — я кивнул. — Тем лучше. Не знаю, что у тебя там в башке, и знать не хочу. И шел бы ты, парень, на… — Антон. Меня зовут Антон! — выкрикнул, чувствуя, как внутри поднимается странная, непонятная обида — на Сергея, на Волкова… На всех! Они решили, что раз старше, то априори умнее и знают, что такой, как я — молокосос в их глазах — может думать, чувствовать; что мои мысли — простые и примитивные — не стоят их внимания! Конечно, они же, блядь, крутые! Прошли огонь, воду и медные трубы! А я так — не пойми что: глупый, бесполезный пацан, который не умеет ничего, кроме как мучиться комплексом тотального и никому ненужного милосердия! Губы задрожали, чтобы не наговорить лишнего, я выскочил вон, крикнул в глубину квартиры: «До свидания!» — не Сергею, с ним я вообще больше не хотел общаться, — с Зоей Михайловной попрощался, нацепил кроссы, рванул куртку с вешалки и понесся вниз, хватая ртом воздух, словно черти за мной гнались. «Суки, суки, бесчувственные твари» — билось в висках…