По мотивам

Снег белым холодным покрывалом укрыл за ночь землю, и, встав утром с кровати, я обнаружил за окном совсем другой мир, чем оставил вчера перед сном. Чистый, еще не успевший покрыться цепочками человеческих следов или посереть от городского смога, сверкающий, скрывший под собой всю грязь и черноту, дарящий отдых глазам. И, глядя на снег, я понял: не надо больше ждать каких-то знаков. Ничего не изменится само по себе, не свалится с неба, кроме этих белых хлопьев. Со дня смерти Саши прошло четыре месяца без двух дней, а я так и не набрал тот номер, что он мне сказал. Его тренера — Михаила Васильевича. Одиннадцать цифр, которые давно выучил наизусть — столько раз слышал, как их проговаривает Сашин голос из динамика. Я все его слова помнил. Все до единого. И не забыл, что он просил меня постараться. И я старался. После возвращения из Петербурга сделал всё, для того чтобы вернуться в привычную жизнь. Ту, которая была у меня до Саши, до моей альтернативной службы в той больнице, до всего, что кардинально поменяло моё мироощущение. Восстановился в институте, ходил на занятия, общался с новыми одногруппниками, выбирался с Дэном куда-нибудь по выходным, когда его Волков был занят… Но ведь Саша просил меня не об этом. Опавшую листву не приклеишь обратно к веткам, её можно скрыть чем-то новым — проросшей травой, например. Или снегом. Сковавший землю холод все равно не даст вырасти ничему живому. Я ушел из дома около восьми, как обычно, но в институт не пошел — отправился гулять по знакомым с детства улицам. Прошел мимо школы: за крыльцом всё так же курили старшеклассники, прячась от директрисы, интересно, та же работает или уже новая пришла на её место? А в этом магазине мы с мамой покупали мороженое, возвращаясь домой из кино или театра, теперь здесь модный бутик, только краска еще осталась над входом старая. И вместо скверика с тремя чахлыми деревцами и одинокой скамейкой, на которой я иногда сидел после уроков, стоит новый дом — Москва моего детства изменилась. И не она одна. Не было больше того мальчика, кто когда-то возвращался знакомым маршрутом после уроков домой, кто кормил голубей хлебом из столовой, кто мечтал о том, чтобы вырасти и стать сильным и смелым, таким, чтобы ему предложил дружбу самый популярный парень в классе… Я стал другим, вокруг был равнодушный город, которому не было дела ни до моих слез, ни до надежд… Красивые фасады, яркие витрины, дорогие машины, показная роскошь — лицемерная улыбка, прячущая под собой циничный девиз: «Выживает сильнейший». Может быть, так везде — в любом мегаполисе мира, но в Петербурге это не так явно ощущалось, как будто он готов был принять всех и каждому предложить… убежище. Самообман, конечно. Наверняка там живут по тем же законам. В Москве всё знакомо и всё равно как чужое. Мной владело странное ощущение, будто я прощаюсь со всем, как перед отъездом из гостиничного номера останавливаешься в дверях и бросаешь последний взгляд: всё ли взял, ничего не забыл? Вроде ты еще здесь, но мыслями уже в пути. В пути домой, где тебя примут любым — и со щитом, и без него. И падающий снег заметет следы, стоит переступить порог. Я не знал, решусь ли сделать шаг, но понимал теперь, как никогда, про что писал Пушкин: «Им овладело беспокойство, охота к перемене мест» — наверное, он знал это странное желание, рожденный в Москве петербуржец. Подождав до десяти утра, набрал нужный номер: — Михаил Васильевич? Здравствуйте, это Антон. Ваш номер мне дал Саша… — говорил спокойно, но под конец все-таки голос дрогнул, давно не произносил его имени вслух. — Саша Васильев. Пока думал, стоит ли уточнять что-то еще, приятный баритон ответил, что всё понял, и назначил мне встречу в центре зала станции метро «Митино» в два часа дня. Масса времени. Вот чего у меня полно, так это времени. И мыслей: убрать бы половину, взять сито и просеять, чтобы в голове остались лишь легкие и простые, а всё, что не пройдет мелкую ячею — выбросить подальше! Смогу ли я резко изменить свою жизнь или так и буду плыть по течению? Ну вот Дэн же не побоялся бросить всё? Хотя ему было ради кого рисковать. Как и Волкову. Я так до конца и не поверил словам Сергея, что тому могло что-то угрожать из-за связи с Дэном: какими бы гомофобами ни были его полууголовные знакомые, по каким понятиям ни жили — не стали бы они убивать за это. Но в то, что Волков рисковал своей репутацией — поверил, да для такого любое проявление человеческих чувств — уже потеря имиджа безжалостного зверя. Когда мы возвращались в Москву, я сидел один на заднем сиденье и наблюдал, как попытки Дэна разговорить своего любовника раз за разом пропадают втуне, тот полностью игнорировал нас обоих. Хотя я-то в разговор — в монолог Дэна — не лез, молчал, в окно смотрел на мелькающий пейзаж и поневоле слушал те песни, что выбирал Волков, подпевающий иногда нескольким строчкам из них, всем видом демонстрируя, что он вообще один в салоне. На Дэна это не производило никакого впечатления — он продолжал болтать, будто не замечал открытого игнора. Но потом я с удивлением понял, что Волк не просто подпевает припеву, в каждой фразе — своеобразный ответ Дэну. Откровенно грубый: «Раньше жил и не тужил, а с тобой дал маху, лучше б с черепахой жил, ехай… Ехай на хуй!» — подпевая Шнуру; насмешливый: «О, маленькая девочка со взглядом волчицы, я тоже когда-то был самоубийцей» — вместе с «Крематорием»; почти нежно-примирительный: «Love me two times, baby, love me twice today» — под Doors. Я даже с нетерпением ждал следующего трека и гадал — выберет ли из него что-нибудь Волк или прослушает молча. Это скрасило мне дорогу и заставило отвлечься: они были такими разными, но в то же время… словно продолжение и дополнение друг друга. Наблюдать за ними было любопытно и интересно: как шариком в пинг-понге они обменивались словами, взглядами, случайными касаниями. И я не сказал бы, что счет вел Волков. На заправке, где-то посередине пути, Волков отправился платить за бензин, мы остались с Дэном вдвоем, впервые с того момента, как я сел в джип, припаркованный у дома Сергея на Девятой линии Васильевского острова. Дэн обернулся ко мне и подмигнул: — Вроде оттаял. Когда он приехал сегодня с утра, думал, всё — убьет. — Дэн, — я не знал, как лучше сформулировать свой вопрос, поэтому спросил прямо: — Почему ты с ним? Он пожал плечами: — Я пробовал без него. Вроде и можно… но бессмысленно, понимаешь? Я ему нужен, он — мне. — А он говорил тебе, что ты ему нужен? Что он любит тебя? — Волк-то? — Дэн рассмеялся, но не саркастично, а весело, искренне. — Тысячу раз, каждый день твердит, — потом обернулся ко мне через сиденье. — Надо просто слышать, Тох. Чувствовать, что именно за словами. Наш разговор прервал вернувшийся Волков. Захлопнув дверь, он плюхнул на колени Дэну большой бумажный пакет, из которого тот достал два гамбургера в коробках и две бутылки — кока-колы и воды. — Жрите. Чтоб не ныли потом, что голодные, останавливаться не буду. Только на поссать если, — грубость тона не обманула даже меня: ведь мог бы и не покупать еду, за несколько оставшихся часов мы бы с голода не умерли. Протягивая мне одну из коробок, Дэн улыбнулся: — Вот о чем я. Видал, как красиво он это делает? — Что я делаю? — выруливая с заправки, Волков бросил мрачно-подозрительный взгляд сперва на Дэна, потом на меня в зеркало, я уже жевал вкуснейшую булку с котлетой — есть хотелось дико. — М-хрым-хм, — ответил Дэн, тоже набивший рот. — А ты не будешь? Там еще есть несколько. — Обойдусь, сожру на ужин что-нибудь получше этого говна. Или кого-то, — первый раз за дорогу Волков ответил, обращаясь напрямую к Дэну, и я понял, что он и вправду оттаял. И что каким бы он ни был с другими, за своего рыжего будет стоять насмерть. Случайно ли совпало, что у Волкова нашлось время приехать за нами именно в тот день, или он действительно испугался какой-то подставы со стороны Сергея, в руках у которого оказался зарегистрированный на Волка пистолет, поэтому и примчался как на пожар, — я не знал этого тогда, не знал и сейчас: Дэн не рискнул спрашивать у него и ничего не мог мне ответить. Да, впрочем, и неважно, их контрастная пара и так подкинула мне много пищи для размышлений. Уже молчу, что они вообще-то первые и единственные знакомые мне мужчины, состоящие в отношениях, и, глядя на них, я убеждался в том, что нет каких-то норм или правил, подходящих каждому. Они жили так, как хотели сами, не дразня демонстрацией окружающих, но и не собираясь отказываться друг от друга. После той поездки я перестал мысленно жалеть Дэна и считать, что его используют. Он нашел свой путь. И я тоже найду. Обязательно. На назначенном месте в центре зала «Митино» я был в половину второго, а без пяти два ко мне подошел высокий, широкоплечий и плотный мужчина в черной куртке. — Антон? — окинул колючим и цепким взглядом. Я не отвел глаз, рассматривая его в ответ: лет за пятьдесят, но выглядит хорошо, короткий ежик седых волос, резкие изгибы морщин на лбу и у глаз, жесткая складка у рта, кривоватый нос и расплющенные уши, — не надо гадать, что он бывший боксер. — Да. А вы… — он кивнул. — Пошли, у меня машина за аллеей припаркована, в салоне поговорим. Когда мы вышли, снег превратился в дождь — летели редкие ледяные капли, под ногами образовалась каша; я поднял лицо вверх — серые плотные облака без единого просвета. Обычное ноябрьское небо. Обычный вроде день. Но не для меня. Ощущение, что начинается что-то новое, другое, так и не покинуло меня с самого утра — будто снег подвел черту, отделил меня вчерашнего от нынешнего. — Я думал, ты раньше намного позвонишь, — сев за руль темно-синей иномарки, Михаил Васильевич повернулся ко мне. — У меня есть кое-что для тебя от Саши. Он сказал — жизнь тебе сломал, так? Хорошо, что я не позвонил ему раньше, — первая мысль. А потом ответил честно: — Нет. Это я ему… Сломал. Пристальный взгляд в ответ, легкий прищур, словно пытался увидеть во мне что-то еще. — Я был у него в феврале, — странно, я не знал, что Сашу кто-то навещал, кроме родителей. — Знаю, я редко к нему приходил, но у меня… Да не суть. В общем, все разы, что я у него был, он даже глаз не открывал, что бы я ни говорил — хоть упрашивал, хоть материл. А тогда… — говоря, он завел машину и медленно выехал на проезжую часть с парковки. — Тогда он со мной поговорил. Да так поговорил, я думал, рядом на соседнюю койку лягу, мне ж все-таки не двадцать, мотор с перебоями стучит. Сашка-то, он всегда бить умел в цель. А вишь как, у него инфаркт, а я… — он вздохнул. Инфаркт. Вот что записали в причину смерти. Саша так и говорил. Михаил Васильевич не продолжил разговор, и я тоже молчал, даже не спросил, куда мы едем, — догадался. Еще когда он место встречи назначал, только думать об этом не хотел. И, когда мы повернули налево на Пятницком шоссе, я знал, что скоро приеду к Саше. — Он на Рождественском похоронен, да? — все-таки уточнил, уже чувствуя, как сжимается в предчувствии встречи сердце. — Ты не знал? То-то я еще удивлялся, что на похоронах не было никого, кто подошел бы под Сашкино описание. — Нет, не знал. Откуда, от кого? Никто ведь не подозревал даже, что нас связывало. Кто бы стал звать на похороны постороннего человека? Да и как я мог пойти? Увидеть его родителей, глаза его матери, которая тогда так тепло со мной разговаривала, благодарила за заботу о сыне. За заботу… — Ну тогда правильно всё. Попрощаешься по-человечески. Попрощаюсь. Снова это слово. Сколько раз оно уже приходило мне в голову сегодня? Мы быстро доехали, вышли из машины у ворот. Дождь прекратился, но небо, казалось, стало еще ниже. Впервые в жизни захотелось закурить. — Так, сейчас соображу, — Михаил Васильевич по-деловому быстро шагал по проходу. — Тут налево, видишь, от ангела, — он кивнул на большую скульптуру белого ангела со скорбным лицом и молитвенно сложенными руками на груди. От ангела налево на Рождественском кладбище. Вновь, как тогда в той съемной квартире Сергея, накатила нереальность происходящего, я сглотнул и встряхнул головой, волосы больно полоснули по глазам прядью. Это действительность. Здесь и сейчас. Я не стану от неё больше прятаться. — Да, я запомню. Спасибо. Еще пара поворотов между аккуратными участками с крестами, надгробными плитами и памятниками — на каждом две даты. Сколько людей. Сколько жизней. И каждый когда-то любил, верил, надеялся… лишь для того, чтобы превратиться со временем в прах, остаться только в воспоминаниях близких. А потом уйдут и они. Преемственность поколений — новая жизнь всегда строится на старых костях. Рождение невозможно без смерти. Именно это символизировало название кладбища? Может быть. — Ну вот, — Михаил Васильевич остановился у светлого креста за небольшой оградкой. И добавил, будто извинялся: — Пока нельзя камень-то, так что вот… На земле венки из уже потерявших яркость искусственных цветов с черными лентами. Невыносимо. Но я выдержу. Справлюсь, не подведу Сашу еще раз. На крестовине фотография за стеклом, сделанная, когда Саша был еще полон сил и здоровья, — волосы коротким ежиком, лицо шире, чем я помню, уверенный взгляд смотрит в сторону, бровь надменно приподнята, губы твердой линией. Победитель, привыкший идти до конца. Не тот мужчина, что шептал: «Тоник, поцелуй меня». Я вдохнул колючий воздух ртом и тут же сжал зубы до предела. Выдержу. Так правильно. Так нужно. — Здравствуй, Сань. Как обещал, пришел не один, — он расстегнул куртку, залез во внутренний карман и достал оттуда небольшой белый конверт, протянул мне. — Саша просил тебе отдать. Я хотел, чтобы он видел, что я сдержал слово. Пальцы замерзли, пока мы шли, и плохо слушались, но конверт не был запечатан, я легко открыл его: внутри пластиковая банковская карта, к которой скотчем приклеен кусочек бумаги с четырьмя цифрами кода. Видя, что я молчу и ничего не спрашиваю, Сашин тренер пояснил: — На ней четыре миллиона рублей с лишним. Я с его счета на неё переводил, поэтому знаю. Он сказал: это тебе. Наследство. — Нет, я не… — голос не желал звучать, вышел какой-то хриплый сип. — Не могу это взять. Я не возьму, — Саша оставил мне деньги. Зачем?! Неужели он думал, что деньги смогут как-то… что-то… зачем?! — Возьмите себе! — Считай, я этого не слышал! — резким окриком, потом после паузы смягчил голос: — Послушай меня, — рука легла на плечо. — Сашка не оставил бы их тебе просто так, значит, решил, что именно ты сможешь распорядиться ими как надо. Так, как он бы хотел. Ну не знаю, на благотворительность отдай, помоги кому-нибудь, кому нужнее… Он говорил, ты ему помог так, как никто… — осекся, взглянув на меня. — Я знаю, ты не из-за денег. И он знал. Ему нечего было больше тебе оставить. У него не было ничего своего там, в больнице, — вытащил пачку сигарет, повертел в руках. — Я в машине подожду, дорогу найдешь? Я кивнул, отворачиваясь от него, заморгал чаще, чтобы задержать в глазах слезы, но, когда услышал удаляющиеся шаги, пара обжигающе горячих капель скатилась по щекам и тут же высохла. — Саш… Почему? — карточка упиралась в ладонь жестким краем. — Я не помог тебе. Это не я — Сергей помог… нам обоим. Сказав про Сергея, я вспомнил и его самого. В машине при первой встрече — жесткое, если не сказать жестокое лицо типичного тупого бандита; потом в съемной квартире — бесстрастное и грубое, как маска, вырубленная из дерева; а потом в Петербурге той ночью — серое, усталое, с дикой грустью в невидящем взгляде. Но он вмешался, не прошел мимо оба раза, когда мне требовалась помощь. Сделал, что и как считал нужным, не задумываясь о проблемах, которые могли бы возникнуть у него самого. Дэн мне рассказывал, со слов Волкова, который навел справки среди их общих знакомых, что проблем-то у Сергея хватало и так: и со здоровьем, и с деньгами. Я уехал тогда и даже не знал, оправился ли он полностью после сотрясения. Врачи говорили, что надо бы сделать МРТ, еще лучше полное обследование, иначе могут быть осложнения, вплоть до… А Саша передал все свои деньги мне. Он ни разу не заговаривал со мной о них, поэтому я знал, что он не хотел меня купить и не считал, что они заменят мне его. Михаил Васильевич прав: у него просто больше не было ничего, что он мог бы мне оставить, лишь телефон и эта карта. Что это, как не билет в новую жизнь? Этого Саша хотел для меня? «Пообещай, что тоже будешь счастлив. Что постараешься». — Прости меня… — как будто слова что-то значат, он ждал от меня действий. Ждет. Задрал голову, останавливая грозящие вновь упасть слезы, загоняя их назад. Небо потемнело, хоть и продолжался день, а на душе было еще темнее. Гнетущая черная пустота — снаружи и внутри. А потом снова пошел снег. Заставив меня опустить взгляд на фотографию. Хрупкие ледяные кристаллы на стекле тут же таяли, превращаясь в воду. Я сделал шаг ближе, всматриваясь: мелкие капли что-то изменили. До боли родное лицо с улыбающимися глазами. И они смотрели прямо на меня с любовью и прощением. Крупные хлопья густо повалили сплошной пеленой, занавесив всё вокруг, спрятав и укрыв от всего мира в мягких объятьях. Оставив меня наедине с Сашей. И тишина перестала давить, стала спокойной, будто… жалела и защищала. Бесшумно опускаясь с неба, снежинки еле заметно прикасались к лицу, словно холодные, но нежные пальцы. Я закрыл глаза, дотронулся до щеки, провел к губам влажную дорожку. — Спасибо.