По мотивам

СЕРГЕЙ Снежная каша чавкала под ногами, оттепель насытила воздух влагой и лживым запахом весны. Не любил никогда такую погоду: от неё начинали ныть кости в местах переломов и в голову лезли ненужные мысли. Возвращаясь от Наташи домой, я никак не мог отделаться от них, но старательно не вспоминал о случившемся этим вечером. Размышлял про жизнь. Мне почти сорок лет. Чем я занимался все сознательные годы? Защищал страну? Какую и от кого? Чужие мне горы от тех, кого считают сейчас такими же гражданами, как я? А потом? Защищал уже отдельного человека — Красильникова, редкую тварь, если называть вещи своими именами, не гнушавшегося никакими средствами для достижения своих целей. О да, у Краса были цели, еще какие, а я и подобные мне обеспечивали средства. И я ничем не лучше его был тогда. Сейчас? Сейчас, наверное, лучше. Как говорила моя бабушка, в доме которой я начал в каком-то смысле жизнь с чистого листа: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Не случись всей той хуйни с Бобом, я бы до сих пор занимался непонятной поебенью. Глуша водкой бессмысленность существования, заливая спиртом внутреннюю пустоту до краев. И тот сотряс от скиновского берца мне помог на самом деле: слепота, пусть и кратковременная, заставила задуматься — что важно, а что нет. Что там спрашивал «певец революции Владимир Владимирович», как называла его наша училка по литре — вот ведь намертво такая хуета в башку засела, — «Что такое хорошо, а что такое плохо?» Вот и я себя спросил. Первым делом, как отлежался, решил, что всё. Хватит цепляться за привычную действительность. Я два года пытался что-то вернуть, догнать, а остановиться и задуматься — зачем бегу, куда? Мозгов не хватало. Или смелости. Продал Гелик, скрепя сердце и скрипя зубами. Раздал долги, купил УАЗ Хантер: в темноте и бухим в жопу смотреть — почти как мерс, ага. Но мне проходимость важна, а клиренс у Уазика что надо и привод полный. Для родной деревни в самый раз — дорог-то у нас нет, одни направления. Думал сперва — осмотрюсь, подлатаю дом немного, продам и в Питер вернусь. Ну, человек предполагает… Первую неделю в деревне я просто спал: выползал из кровати, курил на крыльце, жрал и обратно спать. Когда отоспался, потихоньку ремонтом занялся, крышу с местными мужиками переложили, забор поменяли, крыльцо — дел-то много нашлось. А когда занят чем-то, когда результат своего труда видишь, даже водка не нужна. Да и нельзя мне оказалось: выпил как-то стакан за компанию — чуть не сдох от головной боли и в глаза мутная пелена вернулась. Видать, не всё врачи пиздели про последствия да осложнения возможные. Так и бросил. Поначалу ломало, потом привык, что утром чувствую себя нормально, что похмелья нет, что вечерами еще что-то можно делать, кроме как ханку жрать. И понравилось даже: времени много, руки у меня всегда из нужного места росли, деньги оставались — отделал дом, даже канализацию с водопроводом устроил. Мужики только головами вертели, «кулаком» в шутку называли. Обжился я, в общем. И работу быстро нашел: хули, непьющий — ценный кадр по нынешним временам. А потом и животиной обзавелся. Когда в Псков ездил за жратвой, у продуктового магазина нашёл Найду — стояла бедолага и смотрела на всех с надеждой. И что-то дрогнуло во мне от взгляда её доверчивого и грустного. Пацана она мне того напомнила — такая же неприкаянная и потерянная, и глаза похожи, как шоколад молочный, теплые. Подошел к ней, поговорил, погладил. А пацан этот — Антон — мне сегодня денег привез. «Так честно» — сказал. Смотрел на меня и ресницами хлопал. Повезло ему, что Наташка пришла и что я уже не такой бешеный, как раньше, да и Иваныч вовремя подвернулся. Только все равно засранец мелкий настроение к чертям испортил, словно в душу, сука, плюнул. Натаха меня на пироги звала, разговорить пыталась — понятно, что искрящая розетка в сарае была только поводом, чтоб к себе пригласить: как муж-дальнобойщик в рейс уходил — у неё всё тут же ломаться начинало. Вот ведь дура баба! И жалко её в чем-то, но и противно. Трахаться хотелось, базара нет, но и Андрюхе, которого я с детства знал, подлянку сделать не мог. Он же не виноват, что женился на бляди. Как сформулировать отказ, чтоб врага себе в лице Наташки не нажить, я не дотумкался — включал дурака, который намеков не понимает. Сегодня она по моему молчанию почему-то решила, что я созрел наконец. Молчал-то я из-за того, что всё отойти не мог после арии московского гостя, блядь! Злился. На себя, мудака, злился: стоило вспомнить радость при встрече, как мысли белками при виде Антона запрыгали. Обрадовался, долбач, что живой Тоха, здоровый, что не держит на меня, значит, зла, раз приехал. Не знаю, о чем думал — понятно же, что без какой-то серьезной причины он бы не приперся в такую даль, и с чего я его с распростертыми объятиями принимать приготовился, тоже хуй проссышь. Всё просто оказалось: мальчик в благородство решил сыграть. Чтоб я себя киллером-альтруистом не ощущал. «От каждого по способностям, каждому...» по-честному. Да пошел он! Привыкли, что всё покупается. Что только деньги имеют значение. Поколение некст, в рот им ноги! А если бы он тогда мне бабла предложил? От этой мысли я даже остановился. Вытащил сигареты, закурил, выпустив белый дым в черное небо к нависающей над дорогой Большой Медведице. Если бы в тот день, когда он бросился мне под колеса, Антон не историю свою рассказал, а цену назвал? Да такую, что мои проблемы враз бы решила? Что бы я ответил? Как несколько минут назад Наташке: «На работе устал пиздец, спасибо за предложение, но в другой раз»? Или согласился? Ну и с чего бы Тохе про меня хорошо думать, если я сам не уверен? Много он таких идиотов встречал, кто что-нибудь делал просто так? Не нашел я ответов. Обвинять-то легко, вышвырнуть вон — еще легче. Как всегда, сперва натворил, потом подумал — зачем. А может, у него еще какая причина была приехать? Я даже не спросил, а теперь и не узнаю. Открывая калитку, удивился, что Найда не встречает, но, подойдя к крыльцу, понял причину: прямо на ней, уткнувшись лицом в шерсть на загривке, полулежал Антон и, судя по всему, спал. Найда взглянула на меня укоризненно, мол, где ты шляешься, зевнула, лязгнув зубами, и зашевелилась, выбираясь из-под тяжести. Упрямый пацан, вот что с ним делать? — Пошли, — подхватил его под локоть, поднимая. Сонные глаза уставились на меня, еще не понимая происходящего. — Давай, говорю, шевелись! Сразу вернулось раздражение: всего лишь пару минут назад я считал, что поторопился, выставив его из дома, а сейчас снова захотелось пинка дать — ну какого хуя он вернулся?! Правда, злость так же быстро прошла, как и появилась, стоило увидеть, что Антона просто колотит от холода — замерз, пока меня ждал. Оттепель, но ведь все равно к вечеру в минус температура упала. В легком клифте каком-то дерьматиновом да городских ботиночках не мудрено замерзнуть. Придурок упертый, простудиться ему только из упрямства не хватало! — Раздевайся! — это я уже в комнате на него рявкнул, когда увидел его синие губы и что джинсы на нем ниже колен потемнели от воды. — Сейчас в душ горячий, потом дам во что переодеться. — Д-д-да не надо, — он трясся крупной дрожью, так, что зуб на зуб не попадал, но пытался еще спорить! — Я отогреюсь. — Если не хочешь ночевать в Найдиной будке, делаешь то, что я скажу! — будет он мне еще выебываться. Найда-то, кстати, в будку и сама не пошла, тихой сапой в дом просочилась и легла у печки, прикидываясь незаметной и маленькой мышкой. Веревки она из меня вила, хитрожопина хвостатая, но не мог я её на цепи держать, скулеж ночью как слышал — самого выть тянуло от одиночества и тоски. Только моя мягкотелость на неё одну распространялась, всяких незваных гостей не касалась. Антон понял, наконец, что спорить бесполезно и принялся расстегивать мокрые штаны, переступая ногами и оставляя на полу темные следы — носки выжимать можно было. Пока наблюдал, как он двигается, раздеваясь, как нагибается, в голову внезапно стукнула мысль — он же из этих. Вот так он, наверное, снимал одежду перед своими любовниками под жадными похотливыми взглядами, демонстрировал свое тело, выставлял круглую задницу, стягивая носки с длинных ног. Это сейчас у него руки тряслись и замерзшие пальцы неловко дергали свитер вверх, обнажая живот с тонкой блядской дорожкой и безволосую грудь, а перед ними он, наверное, делал это плавно, красиво, изгибаясь в разных позах… Блядство! Тьфу ты! — За мной! — скомандовал, когда Антон остался в одних трусах, и прошел вперед, чтобы показать дорогу: санузел я в соседней комнате сделал, там где в детстве жил, когда к бабушке приезжал. И тут же острой волной понимание, что если он останется ночевать — конечно останется, других вариантов-то нет, — то придется его с собой в кровать укладывать: больше спальных мест в доме не имелось. Две комнаты на втором этаже — холодные, нежилые, до них у меня руки еще не дошли. Настроил воду в душе, полотенце показал, какое можно, и свалил по-быстрому, чувствуя как щеки от стыда горят за то, что рассматривал его, похабщину думал. Это Волк, сука, виноват! Если бы не он со своим рыжим, мне и в голову не пришло на Антона как-то по-особенному глядеть. Волчара, когда за стволом пришел, а я его подъебнул зло, врезал кулаком по изголовью кровати рядом с моей головой и прошипел мне на ухо: «Не пизди про то, о чем не знаешь». И Вальтер из-за пояса потянул по привычке. Потом-то охолонул, извинился даже. А я всё думал после — чего там знать-то? Всё же понятно. Или нет? Раз даже такого, как Волк, проняло. Вот сейчас, видать, снова это любопытство вылезло: чем таким мальчишка может привлечь — ни сисек, ни пизды, очко только, так у баб оно тоже есть. Когда Антон вышел из ванной, замотанный в полотенце, с розовыми щеками, с влажными на концах волосами, я кивнул на одежду на кровати и вышел покурить на улицу, чтоб ни его, ни себя не смущать. Вернулся, выкурив подряд две сигареты, он уже одетый стоял, рассматривал, что я из дерева навырезал от скуки. Хорошо хоть не трогал, а то пальцы бы ему сломал: не люблю, когда в личное лезут. А это личным было — каждая фигурка вырезана, когда выпить хотелось до жути, такое отвлечение я себе придумал: пока руки и голова заняты, проще себя от бутылки удержать. И в каждую что-то свое вкладывал: медведь — про деда вспоминал, сказки его; леший — друган у меня в детстве был Лёша-Леший, про него думал, когда по дереву строгал; а светлая фигурка, сидящая с уныло опущенными плечами… Да много что длинными вечерами-то в голову лезет. — Согрелся? — Тоха кивнул, поворачиваясь. Пиздец шмотки мои на нем болтались: футболка до середины бедер свисала, а спортивки шароварами смотрелись. — Сергей, я не мог уехать, — голос тихий, но уверенный. — Пока всё не скажу, не уеду. — Ты мне, блядь, условия будешь ставить? — завелся моментально с пол-оборота. — Буду, — тут я даже охуел слегка от такой наглости, а он продолжил: — Ты меня выслушать должен. — Никому я нихуя не должен! Все долги раздал, — прошел мимо него, подавив желание въебать по роже, чайник поставил. Первый раз, как пить завязал, пожалел, что дома ни грамма спиртного нет. Разве что одеколон выжрать можно. Антон головой покачал: — Я не все. Хотел ответить, мол, твои проблемы, но взглянул на него еще раз и заткнулся. А парень-то изменился, не заметил я сразу. Не было у него больше в глазах страдания. Боль осталась на дне зрачков, а страдания и жалости к себе нет. Решительность, уверенность в собственных действиях появились. И вообще он выглядеть стал взрослее, не сикилявкой, а мужчиной почти. Еще бы патлы свои покороче стриг, хоть на плакат снимай с лозунгом «Мы поднимем деревню». Понял, что он действительно заставит себя выслушать, не мытьем, так катаньем, но добьется своего. Правильно я еще в Москве ему сказал — стержень в нём есть, только тогда сам он про себя этого не знал. Налил себе и ему чаю, в свою кружку пару пакетиков кинул, ему один, поставил на стол, сел напротив Антона: — Ну давай. И он дал. В принципе ситуацию-то я представлял, он же еще в Москве рассказал, когда в машину ко мне сел. Но теперь он говорил словно на исповеди, не только факты, а и свои мысли, чувства объяснял: как к Саше относился сперва и как потом стал, что понял за время их общения. Он передо мной душу изливал без прикрас и вранья, каждое слово будто надрез по живому. А я слушал. Вначале сидя и попивая чай, потом не усидел, поднялся, стал ходить по комнате. И каждый раз, как проходил за спиной Антона, рука тянулась по голове его погладить, показать, что не зря он себя сейчас наизнанку выворачивает — он же это не только для себя делал, для меня тоже. Чтобы не считал я себя убийцей, не мучился совестью, чтобы груз вины с меня снять. Я оценил это, хоть и лучше он про меня думал, чем я есть на самом деле; знал бы он как долги мы выколачивали, как конкурентов Краса из игры выводили. Но и хорошо, что не знал, слишком чистым и светлым Антон был человеком, слишком совестливым — таким трудно жить, а еще сложнее выжить, сохранив внутреннюю чистоту, когда кругом грязи столько и каждый норовит измазать. Может, потом она и у него потускнеет, научится парень сделки с совестью заключать, станет как все. И захотелось уберечь его от жизни сучьей, которая таких мальчиков пережевывает и выплевывает куском бездушного мяса. Типа меня. Не думал, что когда-нибудь кому-то удастся меня так пронять, а вот поди ж ты — слушал его, и внутри то, что давно уже мертвым считал, потянуло глухой болью — значит, живо еще? Поэтому и хотелось хоть жестом показать, что понимаю мотивы его поступков, разделяю в чем-то его мысли. Но я так и не прикоснулся к его волосам: он бы это как жалость воспринял, а ему не жалость нужна была, не за тем Тоха приехал — он точку ставил. Последнюю. Пока одну страницу не закроешь — другую не открыть, в этом он прав. Я зауважал парня, не у каждого взрослого мужика силы бы хватило себе не лгать, не оправдываться, не прятаться за обстоятельствами, не перекладывать на чужие плечи ответственность. Не со всеми его выводами я соглашался, но молчал, не лез и не мешал: ему и без того трудно было так, что пиздец. Меня бы не хватило на такой поступок. Чтобы не только себе признаться, а еще и другому сказать. — Поэтому я и уехал из Москвы, — он помолчал, крутя между ладоней чашку с чаем, из которой так и не сделал ни глотка. — Наверное, это все равно выглядит как бегство… — Нет, — бля, ну не умею я говорить! Выпил бы — язык развязался, так нечего, да и нельзя. — Я понял тебя. И это... Ты… — что? Как сказать? Молодец? Правильно всё сделал? — Хорошо, что вернулся. Так действительно — честно. Антон обернулся на меня, глаза-то у него, конечно, на мокром месте были, но сдержался пацан, ни одной слезинки не уронил, пока вспоминал. Сильный. Но по его взгляду я понял, что ляпнул не то. «Честно» — он решил я про карту его ебаную сказал! Блядь, ну не мог этот Саша спокойно в земле лежать, да? Завязал узел напоследок! Я не знал сколько там денег на карте, да это и неважно было — главное ведь сам факт. Он оставил их Антону, а тот не считал себя вправе ими распоряжаться, потому что не выполнил его просьбу. И как объяснить, что не в этом дело? Что он для Саши и так сделал всё, что мог, и даже больше? Мне-то что? Незнакомцу в вену шприц засадить — это не друга убить… Душу не затрагивает. Снова про Егора вспомнил: сутки он мучился — на жаре да с кишками наружу, когда в себя приходил — просил, умолял, проклинал… А мы отворачивались все, говорили — потерпи. Потерпи, блядь! Вот это меня больше терзало, чем воспоминания о Саше его. Многое Тоха понимал, очень многое, а вот такие вещи ни в какую! — Ты согласен со мной теперь? — Антон спросил таким голосом, что язык не поворачивался ответить: «Нет», но и согласиться я не мог. Не было у меня никакого морального права брать эту карту. Спецом не спрашивал, сколько там денег, чтобы не искушать себя лишний раз, хоть мильон долларов, не для меня их оставляли, не мне и пользоваться. Но ведь Тоха ждал ответа. Можно было бы уйти от разговора, предложив завтра с утра всё обсудить, а самому в шесть свалить на работу, так ведь с него станется оставить карту на столе, а самому пешком в Питер отправиться… Походил, покурил, чай допил. — Можно тебя спросить кое о чем? — взглянул на часы: двенадцать — на сон шесть часов, нормально. — Тебе в Питер когда надо вернуться? Антон пожал плечами: — Я пока ничего не планировал. А что? — Давай завтра договорим, лады? Ну сам понимаешь, утро вечера и всё такое. Голова у меня к ночи дурная. Только пообещай, что не уедешь просто так, дождешься меня после работы. А послезавтра суббота, я тебя отвезти могу. Хошь до станции, хошь до Питера. Договорились? — Хорошо, — согласился, и я знал, что он слово сдержит. Он и сам-то уже еле сидел — устал, такой разговор сил требует не меньше, чем при разгрузке вагонов. Тоха потер покрасневшие глаза и спросил: — А куда мне ложиться? Бля-а. Пока он говорил, пока у меня от его слов всё внутри переворачивалось, я ж забыл совсем! Не хотел я с ним в одной кровати ночь — две! две, блядь! сам же предложил до субботы остаться! — проводить, совсем не хотел. Будь он нормальным мужиком, нормально было бы, но ведь знал я про него. Не мог себе даже объяснить, что меня стопорило — он ко мне не полезет, это уж ясно-понятно, я к нему тем более. Противно мне не было, презрения к нему из-за его… пристрастий не испытывал. Но стопорило что-то так, что пиздец! А вдруг кто узнает, что мы вот так — вместе? А вдруг что во сне у меня переклинит? Да не-е, не может, конечно, но… Короче, не хотелось до жути просто чувствовать его тело рядом, а еще меньше тянуло в себе копаться — почему да как. Я же — не он, мне привычнее хуй забить, чем до причины дорыться. И словно щелкнуло что-то внутри, закрываясь, оставляя на поверхности уже привычные раздражение и злость — так проще. — Одна кровать-то, не видишь, что ли? — рванул с себя футболку, бросил на стул. Антон уловил в голосе злобу, взглянул удивленно, а меня это еще больше завело: — Что, блядь, смотришь?! Тебе ж не привыкать с мужиками спать? Ложись, давай! И пока у него в глазах непонимание сменялось обидой, словно солнце тучи закрывали, я свалил в ванную — умываться и зубы чистить. Постоял перед зеркалом, успокаиваясь, ну что же я, сука, не могу нормально ничего сделать? Подумал-подумал и в душ залез, если уж пришлось с ним кровать делить, то хоть пот и грязь смыть надо. Когда вернулся, Антон уже лежал под одеялом ко мне спиной, вжавшись в стенку так, что и не видно его почти было. Найда подняла у печки голову, мотнула башкой, будто укоряла. Ну еще и она туда же! Мне и самому хуево. Погасил свет, оставив только над крыльцом фонарь. Засомневался у кровати — снимать штаны или так ложиться? Решил, да ебись оно все конем, буду я еще в одежде спать! Разделся до трусов и под одеяло залез. На спину лег и вытянулся в струнку, глаза закрыл, а ушами, словно радаром ловил, что там на левой половине кровати происходит. Заснешь тут, как же! Тоха-то не дышал почти, тихо-тихо лежал, но понятно, что тоже не спал. Обидел я его. Сильнее, чем раньше. По больному ударил. Он-то ни при чем, это я псих ебанутый. — Тох… прости меня. Я не хотел. Тишина. Ну и ладно, я сказал, он услышал. Еще несколько минут тишины, а потом судорожный вздох — такой, как бывает, когда человек из последних сил сдерживается. Пизде-ец. — Тох, ты что? — повернулся к нему, дотронулся до плеча, он вздрогнул, я руку отдернул, словно обжегся. Курить захотелось дико. Решил, что выйду, покурю еще перед сном, пошевелился, приподнимаясь, и тут Тоху заколотило — прорвало всё, что он в себе держал. И уже не вздохи — рыдания рваные, заглушенные подушкой. И что мне с ним делать?! Всхлипы не прекращались, а кажется, лишь набирали силу. Не размышляя, действуя скорее инстинктивно, потянул Тоху к себе, чувствуя, как он сопротивляется, не желает разворачиваться и показывать слез. Но все равно я заставил его повернуться ко мне лицом, прижал к плечу. — Не надо, всё уже, ты молодец, ты сильный, — утешал его, обнимая, и гладил по голове, естественно получилось, само как-то. Антон пробормотал что-то в ответ, вздрагивая всем телом и уткнувшись мне в грудь мокрым лицом, неразборчиво слова вышли, и я скорее догадался, чем услышал — каждая фраза, как короткий всхлип: — Я ни с кем никогда. Не было у меня никого. И не будет, наверное. Я не смогу больше… любить. А вот это состояние я знал, когда ты остаешься один — бросают тебя или расстаетесь по другой причине, то кажется — всё, больше не будет ничего, сердце просто не способно на повторение, да и не выдержит. Но за одной любовью приходит другая, еще более сильная, вновь поглощающая тебя без остатка. Или ты привыкаешь жить без неё. И уже не смешиваешь понятия секс и любовь. — Всё у тебя будет, и любовь будет, — говорил и сам не понимал, кого этими словами больше успокаиваю — Тоху или себя. Накатило что-то из тех мыслей, какие вообще нельзя допускать, а ночами особенно: у Антона-то всё, конечно, будет, пройдет время, зарубцуются раны, останутся лишь воспоминания, он — молодой, справится. А вот я слишком ясно понимал, из-за чего какая-нибудь баба станет терпеть мой тяжелый взрывной характер. Ради мужика в доме — для статуса «не хуже других». И никаких любовей, никакого горячего сумасшествия — сплошная рутина, скрашенная редким сексом. Вот перспектива для меня. Но не для парня, у которого вся жизнь впереди. Это я ему вслух сказал, гладя по острым плечам. Тоха промычал что-то, не соглашаясь. И это я тоже знал — в таком возрасте кажется, что ты не такой, как все: все кругом нормальные, а с тобой что-то неправильно, поэтому и происходит постоянно какая-то хуйня нездоровая, и лишь ты в этом виноват. А если ты действительно чем-то отличаешься, то уж тогда точно твоя особенность, непохожесть на остальных и кажется первопричиной всех бед, уродством, клеймом, от которого не избавиться. — Будет-будет, ты умный, добрый, красивый, — жалко мне его было, пиздец! Наверное, из жалости я его и поцеловал в макушку, прижимаясь губами к мягким шелковистым волосам, пахнущим чем-то сладким, как карамелью. — Давай спать, Тош, — первый раз его так назвал. — Я рядом, всё хорошо будет. Обязательно. Он носом пошмыгал, я правой рукой футболку свою на стуле нащупал, высморкаться ему дал — ну хули, все равно в стирку. Антон сел в кровати, волосы в разные стороны, глаза опухшие, рот приоткрыт. В свете уличного фонаря он казался очень молодым и безумно несчастным. Птенец, выпавший из гнезда. Подлеток с неокрепшими крыльями. — Спасибо тебе, — он попытался улыбнуться, но губы плохо слушались и улыбка вышла кривой. Почему-то именно в тот момент мне пришло в голову, что неслучайно мы с ним встретились. И просто так не сможем расстаться, словно нити возникли. Внутри болело за него. За чужого, практически незнакомого парня. Который вдруг стал близким и понятным. Он не сбежал из Москвы, он пытался бороться один, но одиночки в нашем мире не выживают.