По мотивам

Ветер гнал снег параллельно земле, закручивал в вихри и швырял в лицо сотни мелких колючих льдинок. Метель стерла все контуры, спрятала ориентиры, и я не знал куда идти — везде белая пелена. И если не двигаться, не бороться с ней, то и тебя она поглотит, сожрет, засыплет холодом, убьет. Надо идти, я понимал это, но каждый шаг давался с неимоверным трудом, ноги не вытаскивались из обманчиво мягкой снежной ловушки, пальцы замерзли так, что не чувствовались. Я не смогу, не сделаю больше ни шага — сил не осталось, да и куда идти неизвестно. И зачем вообще куда-то идти? Меня никто не ждал. Проще упасть сперва на колени, а потом и лечь, признавая поражение. Перестать пытаться, раствориться в этой смертельной белизне, сдаться, отдавая последние крохи тепла равнодушному снегу… — Всё хорошо, спи, — прозвучало над ухом, вырывая меня из холода кошмара. Сильные руки сграбастали за бока и прижали к жаркому телу, растапливая лёд внутри, отогревая и защищая. Сергей. Даже во сне он почувствовал, что мне нужна его помощь. Горячий, как печка, он навалился сзади, обхватив меня руками, забросил ногу на бедро, вжал меня в себя, словно подушку, и засопел дальше — уснул. Или вообще не просыпался, вынырнул на секунду из своих снов, помог, спас меня от белого удушающего кошмара и вернулся обратно. Я слушал его дыхание, вырывающееся с тихим рокотом из груди, словно большой кот урчал временами у него внутри — кто бы сказал, что храп может восприниматься как музыка, не раздражать, а наполнять спокойствием. Будто шум прибоя — уютно, мирно, усыпляюще, меня словно на волнах закачало, медленно погружая обратно в сон. Аккуратно пристроил замерзшие ступни к его ногам, Сергей проворчал что-то и стиснул меня сильнее, так, что я почувствовал… И как мне теперь уснуть?! Когда сзади упирается в задницу ЭТО? От понимания, что это просто физиологическая реакция организма, не имеющая под собой никаких связанных со мной желаний, легче не становилось. Скорее, наоборот. Мысли, текущие как медленная река, из расслабленных и умиротворенно-плавных свернули к перекатам и стремнинам. Мне скоро двадцать один, а у меня никого, ни разу. Нет, со мной пытались познакомиться, когда мы ходили с Дэном по клубам; в основном, конечно, подкатывали девчонки, клюющие на двух парней, один из которых — не я понятно, — к тому же обладал модельной внешностью; пару раз и от мужчин я получал недвусмысленные намеки, но кроме гадливости ничего не испытывал. Пьяные, потные, предлагающие «скоротать вечерок» — что еще они могли у меня вызвать? И память о Сашиных глазах не давала даже на секунду представить, что я с кем-то… кого-то… А сейчас желания тела затмевали все доводы рассудка. И если несколько минут назад мне было холодно, то теперь стало невыносимо жарко. Я постарался отодвинуться от Сергея, но он не отпустил, напряг руки, удерживая, потерся об меня, промычал в затылок что-то успокаивающее. Он меня успокаивал, думал, что мне плохо! И мне действительно катастрофически быстро плохело, но совсем в другом смысле, чем он мог бы представить. Я чувствовал себя озабоченной дрянью, но ничего не мог поделать, мне хотелось, чтобы он еще сильнее прижал меня к себе. Все ощущения обострились, будто его руки касались не кожи, а обнаженных нервов, а сознание съехало вниз — к тому месту, где уже все напряглось до тянущей боли, до ломоты в поджавшихся яйцах… Когда рука Сергея скользнула по моему животу, я даже застонал тихо — так это было одновременно мучительно и сладко. «Нельзя, нельзя», — эта мысль помогала держаться и не шевелиться, но как же мне хотелось, чтобы его пальцы двинулись ниже, потрогали, сжали… Как ни старался отвлечься, думая про учебу, планы на будущее, ничто не могло перекрыть ощущения от прикосновений, от теплого тела сзади, от горьковатого сигаретно-древесного запаха, голова отключалась — даже Сашин образ не помогал, таял под закрытыми веками, вытесняемый другими картинками. Возбуждение и стыд боролись во мне не на жизнь, а насмерть. Возбуждение тихо нашептывало, что нельзя противиться естественным желаниям, что моему организму просто надо, необходимо получать хоть иногда, хоть немного разрядки, что ненормально лишать себя удовольствия. Стыд кричал, что недопустимо даже думать о том, чтобы развернуться сейчас к Сергею, прижаться ртом к его губам, выстонать свою просьбу; стыд вопил о том, что я порочен до мозга костей, раз вообще в подобной ситуации возникают эротические фантазии, и призывал в поддержку благоразумие: Сергей все равно не согласится, изобьет или в лучшем случае окатит презрением, сочтет шлюхой. Меня разрывало надвое, внешне не дрогнув ни единым мускулом, внутри я колотился в агонии. Мне всегда казалось, что я в состоянии контролировать чувственные порывы, что намного важнее душевная теплота в груди, чем неуемный огонь в паху. Тело предавало меня. «Как ты предаешь память о Саше этими мыслями к его убийце!» — но даже этот последний и отчаянный крик истерзанной совести не мог образумить. Да и не думал я никогда о Сергее как об убийце. Правда, и ТАК его раньше тоже не воспринимал, как в растянувшиеся вязкие мгновения мучительной неподвижности. Я хотел, жаждал действий, того, что погасило бы, остудило… Мечтал сейчас о снеге из сна! Но его не было — рядом лишь причина моего пожара, сильные руки, твердая грудь, которую я чувствовал лопатками, и ниже еще кое-что… твердое… Это пытка, изощренная невыносимая пытка, её необходимо прекратить, пока у меня еще есть на это силы. Представил, как тихо, незаметно опускаю руку вниз, как, стараясь не шевелиться и не разбудить Сергея, глажу себя, воображая, что это делает он, сжимаю пальцы крепче, обхватывая ствол, двигаю ладонью, фантазируя, что прижимающийся ко мне снаружи член оказался внутри… как закусываю губу, чтобы не закричать от стыдного, острого, пронзающего все тело удовольствия. Сердце стучало, в зажмуренных глазах замелькали вспыхивающие круги, пальцы двинулись по простыне, в обход ладони Сергея, чтобы не коснуться, не потревожить его. Нет, нельзя. Так — нельзя. Тайком, скрытно, используя в своих целях бескорыстное намерение помочь. Сергей же успокоить меня хотел, утешить, только поэтому и обнял. А я… Рядом с ним, в его руках, не благодарность чувствовал, как должен бы, а ненормальное болезненное возбуждение, внизу живота аж тянуло и скручивало. Совсем крыша съехала от воздержания и неудовлетворенности! И я ведь сам ему сказал, что больше не смогу любить. Любить не смогу, значит, а дрочить под боком или трахаться — пожалуйста? Как вообще могли такие мысли возникнуть в адрес Сергея? Я — больной, ненормальный, озабоченный! Пытаясь утихомирить зашкаливающий пульс, я сжимал зубы, одновременно уговаривая себя не совершать непоправимых глупостей: надо собраться, перестать думать только членом, включить голову! Выйти в ванную, встать под душ и… подрочить уже наконец! Представляя, что теплые струи воды это ласковые руки, гладящие, нежно дотрагивающиеся шероховатыми подушечками мозолей… Выдохнул тихо и взялся за запястье Сергея, убирая его ладонь со своего живота — каменного от сведенных мышц, но чувствительного, словно туда сбежались все нервные окончания. Проскользнув ужом под его локтем, перевернулся к нему лицом. Рука убралась до обидного легко, Сергей откинулся с бока на спину, в свете фонаря с улицы выступило запрокинутое горло, край подбородка с отсвечивающей золотом щетиной, четкая линия губ. Не смотреть, не смотреть! Это просто недотрах, нервы, усталость, выплеснувшаяся истерикой невозможность держать всё в себе! Раскрылся перед ним сегодня, рассказал всё, вывернул и опустошил душу, вот и показалось, что он — не чужой, что он понял и принял меня. Тем больнее ударила после фраза про «не привыкать», обидно, несправедливо. До слез. И потом его объятия, утешения и слова: «Ты красивый». Слишком много произошло за один день. Еще двадцать четыре часа назад я был в Москве. Еще был в старой привычной жизни. А сейчас впереди полная неизвестность, как снежное поле из моего сна. Вот я и потерялся, запутался. Сергей меня просто жалел, а я принял сочувствие за какой-то интерес, симпатию. Придурок. Где я читал, что в стрессовой ситуации как никогда проявляются основные инстинкты и секса хочется особенно сильно? Уж не знаю, правда или нет, но в моем случае сработало. Стараясь двигаться как можно незаметнее, я начал отползать назад, чтобы не пришлось перелезать через Сергея, и почти выбрался из кроватного кокона, когда меня остановил хриплый голос: — Куда? — он решил, что я сбегу посреди ночи, что ли? Замер в дурацкой позе почти на четвереньках, наполовину под одеялом, только выпрямленная правая нога касалась кончиками пальцев прохладных половиц. — Я… — «Не могу спокойно спать, когда ты рядом, сейчас вздрочну и приду»? — Мне надо… — «Кончить!» — Я хочу… — «Секса! Тебя! Тебя и секса!» — В туалет. Откуда такой горячечный бред в мозгу? Словно плотину прорвало или все предохранители к чертям полетели, сбились все программные настройки — первая в моей жизни ночевка с кем-то в одной постели показала, насколько у меня низкая моральная планка. А я еще презирал одногруппников, бахвалящихся своими секс-победами, которым все равно с кем и где, главное, трахаться почаще. Они хотя бы не придумывали себе ничего, не накручивали до дрожи внутри от простого случайного прикосновения. Сергей зашевелился, сел, сонно протер рукой лицо: — Всё нормально? Нет! — Д-да, всё хорошо, — пожалуйста, не спрашивай меня больше ни о чем! — Тох? — он наклонился слегка, вглядываясь мне в лицо, его одеяло упало с груди. — Ты чего? — Ничего! — заорал почти и дернулся в сторону, не рассчитав движения, завяз левой ногой в пододеяльнике и грохнулся с кровати боком и задницей об пол. Найда откуда-то из темноты глухо рыкнула, да так, что я подпрыгнул от неожиданности, приложившись коленом о стул и уронив его на себя. Бля! Всё у меня через задницу! Всё не как у людей! — Я вижу, — Сергей хмыкнул, глядя, как шиплю от боли и поднимаюсь. — И правда, ничего, — он наконец отвел вмиг ставший серьезным взгляд, встал с кровати, взял со стола пачку сигарет. — Иди, ссы. Обиделся? Рассердился? Приступ участия отпустил? Несколько шагов до двери и Сергей вышел в прихожую, не стал в комнате курить. Не хотел спать в дыму или чтобы я не видел его лица? Не понимал я его. Вообще не понимал. Сходил в туалет, раз уж сказал, что надо, про душ даже мысли не мелькнуло: всё возбуждение прошло, как не бывало, остался только стыд и неясное сожаление не пойми о чем. Сергей вернулся, когда я уже лежал в кровати; он опустился рядом, сразу развернулся ко мне спиной, устроившись так, чтобы не коснуться меня даже случайно. Почему-то на душе было муторно и гадко, словно я сам себя в чем-то обманул или обокрал. Слушал, как Сергей дышит, он больше не храпел, только выдохи хриплыми были, тяжелыми. И я думал, думал… То о Саше, то о себе, о Сергее, о том, как жить, когда непонятно ничего, когда сам себя не знаешь, как выясняется. Так и заснул, перебирая мысли, как бусины на четках. По кругу и без смысла. Утром, еще не открыв глаз, понял, что один в доме. Ну правильно, у Сергея же работа, но все равно возникло ощущение, что он просто сбежал, чтобы меня лишний раз не видеть. Это уже паранойя какая-то — во всем искать двойной смысл, придумывать себе мотивы простых поступков. «Проще надо быть и люди к тебе потянутся», — говорила мама. Но нужно ли мне, чтобы ко мне, хм, тянулись? Такие люди, как Сергей, скажем? Вот ведь он ко мне в голову влез! «Да это ты его сам впустил», — сказал внутри то ли здравый смысл, то ли еще кто из той толпы внутренних голосов, что боролись за право управлять моими поступками. «И не только в голову бы впустил, да?» — нет, это явно что-то из мелко-пакостных мыслишек выпрыгнуло на поверхность. Ну всё, надоело! Хорошо, что он на работе, как камень с души упал. Упал, но круги оставил — трусость же это. Радоваться, что не надо будет говорить, объяснять… Он про карту так и не согласился со мной. И не согласится. И убедить не смогу, как мне ему вообще в глаза смотреть, после того, как ночью чуть не набросился на него? Секс-террорист самоучка, мечтающий уже расстаться с девственностью! Хотя все же девственником я бы себя не назвал, у меня не было реального опыта, но с Сашей у меня был именно секс, пусть и не в понимании большинства. Да, я делал с собой все сам, но, выполняя то, что он мне говорил, — трогал себя как будто его руками. Дико звучит, но мы были вместе, я видел по глазам, что не мне одному это надо. И целовались мы потом долго, одуряюще сладко, нежно и медленно… Только это было больше полугода назад. Не надо мне про это вспоминать, но ведь и забыть невозможно. Умылся, побрился, а когда принялся расчесывать волосы, вновь вернулся в прошлое. — Физическая необходимость прикосновений, словно голод или жажда, — говорил мне Саша, когда я ему вот так же щеткой по голове проводил. — Кажется — чепуха, но ломает без неё. Мне нравилось его гладить по щекам, обводить пальцем брови, нос, массировать затылок — это он чувствовал и глаза у него начинали ярче блестеть. Но он меня в ответ потрогать не мог. Только поцеловать. А с тех пор меня никто не целовал. Вообще с лаской ко мне прикасалась только мама: она могла иногда провести по волосам легким и мягким жестом, но обнимания и прочее у нас в семье заведены не были. Так что всё правильно — нехватка тактильных контактов. Вот у меня «ломка» и случилась. Всё просто и объяснимо. Ничего, вернусь в Петербург, освоюсь, познакомлюсь с новыми людьми, а там, может быть… Всё может быть. День не показался мне длинным: сперва я сделал завтрак, поболтал с мамой пока ел, успокоил её, что со мной всё хорошо, убрал за собой и после вчерашнего ужина; потом затопил печь — в доме было тепло, но мне стало интересно, как это делается. Я перемазался весь в саже, извел полкоробка спичек, но справился. Даже хотел позвонить Дэну и похвастаться, но решил, что не стоит ему рассказывать, где и у кого именно в доме происходило сражение с огнем и дровами. Можно было выйти в сеть — модем торчал в буке Сергея, — я выбрал выйти на улицу. Да и комнату надо было проветрить от дыма. Мои ботинки и куртка высохли, но я не стал их надевать, влез в огромные валенки и какой-то древний тулуп, найденные в прихожей. Найда составила мне компанию в прогулке по участку — большому и снежному; мы поиграли в снежки между яблонь — по-моему, это были именно яблони, — и даже слепили огромного снеговика возле дровяника: мокрый снег лепился легко. И так же легко у меня было на душе — будто в детство перенесся. Ненадолго. Пока не стемнело и не вернулся Сергей. А с ним мои сомнения и… странное тянущее ощущение под ложечкой. Высокий, в распахнутом черном пилоте, резкие линии лица, сведенные брови, но в глазах, смотрящих на меня, мягкость. Мужчина, изменивший мою жизнь, непонятный и пугающий. — Голодный? — спросил он, доставая магазинный пакет из салона. Точно! Я ведь только пару бутербродов с сыром съел, вот что внутри тянет — голод! Понимание успокоило, я перевел взгляд на машину: вместо Мерседеса — УАЗ. Провел по эмблеме рукой, неспроста Сергей говорил про раздачу долгов вчера: раз уж он продал «немца», значит, причина была. Но и Хантер мне понравился — мощно смотрелся. — Харе пялиться! Бегает и ладно, — а сам-то владелец, похоже, не был в восторге от замены, судя по резкости тона и взгляду, изменившемуся с теплого на неприязненный. Зачем я согласился остаться до субботы? Это же еще целый вечер вынужденного общения. А потом ночь! И она пугала меня больше, чем предстоящий разговор. Но за поздним обедом — или ранним ужином, это уж как посмотреть, — Сергей, словно чувствуя мое напряжение, вел себя как радушный хозяин и не давал повиснуть неловкой паузе. Рассказал про работу — они, оказывается, собирали бани на заказ, а готовые потом отправлялись в Петербург и даже в Москву. — Перевозка же дорогая, наверное, — я прикинул по стоимости такси. — Дешевле, чем зарплату большую платить, — ответил Сергей. — В Москве, да и в Питере тоже, никто за десять-двенадцать тысяч работать не согласится. А здесь — с радостью. — А жить как? — я сильно сомневался, что в Пскове цены в магазинах были настолько ниже, чем у нас. — Нормально, блядь, жить! — он потер рукой лоб, словно вспомнив про что-то. — Да, кстати. Про карту твою, — прежде чем я успел открыть рот, он спросил: — Там реальные бабки? — В смысле — сколько? — он кивнул раздраженно. — Там четыре миллиона сто сорок тысяч, — «И двадцать три рубля», — закончил я мысленно. — Значит, завтра перед тем, как я тебя отвезу, зайдем кое-куда к кое-кому, — Сергей посмотрел на меня тяжелым взглядом, будто оценивал. — Ты посмотришь и решишь. — Что решу? — я уже все решил. — Что надо! В общем, захочешь завтра мне деньги оставить, — скривился, как от зубной боли, но продолжил так же решительно: — Поедем в Питер, переведешь на мой счет, Ольга поможет. Наверное. Она в банке, где я… — махнул рукой, что не важно. — Короче, завтра с утра всё увидишь, сейчас поздно идти, неудобно уже. На часах вообще-то восьми еще не было, но я не стал спорить — смысл? Что бы он мне ни собирался показывать, на моё решение это не повлияет. Я уже обдумывал варианты, что делать, если Сергей наотрез откажется. Можно потратить всю сумму на благотворительность, как посоветовал мне Михаил Васильевич, но как, куда? Как быть уверенным, что деньги пошли именно на благое дело, а не осели в каких-то неясных фондах или у кого-то в кармане? Я не верил всем этим смскам добра и прочему. Может быть, зря. Но не верил. Сергей убрал со стола посуду и вместо тарелок водрузил ноутбук, показывая, что разговор закончен и на мое внимание он больше не претендует. Ну и отлично. Я достал из рюкзака свой, попросил раздать вай-фай и отправился в плавание по сайтам медицинских учебных заведений Петербурга, в которых учили на фельдшеров. Какое-то время мы молча сидели каждый за своим экраном, Сергею надоело первому — вытащив из угла деревянный ящик с инструментами, он достал из кармана джинсов гладкую деревянную заготовку в виде сплюснутого овала и принялся вырезать из неё что-то. А мне стало сложнее сосредотачиваться на условиях приема и учебных дисциплинах, взгляд нет-нет да и перескакивал на то, что делают руки Сергея: как из-под его пальцев скручиваются тонкие стружки и падают на столешницу, как он задумчиво трогает, едва касаясь, то место, куда в следующее мгновение направит лезвие. Я пытался угадать, что он задумал, но он сидел так, что из-за ладони было плохо видно. — Как ты узнал, если у тебя не было никого? — ему пришлось дважды повторить, но самого вопроса я всё равно не понял. — Что? Что я узнал? — Что ты… Он так посмотрел на меня своими черными глазищами, что до меня дошло. И сам вопрос, и то, что наблюдение за его действиями не осталось незамеченным, и то, что истолковано оно было неправильно. Или наоборот, верно? Хоть я уже догнал, про что он, но все равно ждал слов, будто эта минутная отсрочка что-то может решить — может, он передумает касаться этой темы? — Что ты гей. Я хотел ответить, что дело не в физическом опыте. И что именно любовь, а не секс, ярчайший показатель — кого ты выбираешь из двух полов. Если ты любишь мужчину, хочешь его не только телом, но и всей душой, то хоть с тысячей женщин переспи, гетеро тебя это не сделает. Но не стал: хватит уже с Сергея интимных откровений от меня. Хорошо, что вчера он молчал, не перебивал. Да и его аргументы я представлял, стопудов скажет, как Дэн тогда: «Жалость и альтруизм еще не любовь». Не собирался я ничего никому доказывать, главное, что сам знал. — А как ты узнал, что ты — нет, если не пробовал?! — задал встречный вопрос. Нападение — лучшая защита? Вот пусть сам и думает, что сказать! Но Сергей не торопился отвечать, рассматривал меня с интересом, чуть склонив голову и прищурясь. Почему он молчит? Он же не… Или? — Ты что? У тебя были?.. — И да, и нет, — он ухмыльнулся недобро, вытащил сигарету из пачки и закурил. — Как думаешь, если бы тебе делали минет с завязанными глазами, ты бы понял, кто его делает? — А… — при чем тут? Про что он вообще? — У тебя были завязаны глаза? — Нет, — вот тут он вообще рассмеялся, даже дымом поперхнулся и закашлялся. — Нет, глаза у меня были открыты. В этом-то, блядь, и проблема! Мне просто интересно… почему некоторым похуй с кем, а некоторым нет. Мне это тоже было интересно. Еще на выпускном, когда в качестве эксперимента попробовал целоваться с одноклассницей, ничего, кроме неловкости, ощущения неправильности и желания прополоскать рот я не испытал. А Сергей наверняка про Волкова вспомнил. Мне Дэн говорил, что чуть ли не в первый вечер их знакомства, тот почти на глазах Дэна трахался с какой-то девицей. «Универсал хуев», — как он его назвал, темнея лицом при воспоминании: ревновал. — Все люди разные, — буркнул я и взял из ящика маленький ножик с коротким скошенным лезвием, чтобы куда-то глаза деть от неловкости. — Татьянка, — Сергей кивнул на нож у меня в руках. — Так называется. Хорошо с мягкой древесиной работает. — А у тебя что? — обрадовавшись его пояснению, я ухватился за возможность свернуть скользкий разговор про ориентацию и прочее. — Клюкарза, — он повертел в пальцах инструмент, которым только что пользовался. — Для зачистки углублений или вырезания округлых форм. Немного осталось и будет готово, — показал мне то, что было скрыто его ладонью: из деревянной заготовки получилась маленькая круглая птица с раскинутыми короткими крыльями, удивленно-выпуклыми глазами и жалобно изогнутым клювиком. — Круто! — вырвалось абсолютно искренне. — Ты давно научился, ну-у, резьбе? — Не очень. Просто если вижу, что кто-то умеет то, что не умею я, тянет научиться. Понять — как оно, — и снова обжигающий взгляд. Простые слова, но по позвоночнику у меня мурашки пробежали, словно за фразой скрывался двойной смысл. Но, слава богу, он не стал продолжать, а вновь опустил голову и сосредоточился на резьбе. Я тоже отвернулся к экрану, щеки и уши горели, а в голове бился один вопрос: «Как после такого разговора лечь с ним в одну постель?» Сергей принялся за шлифовку, но монотонный звук «шурх-шурх» не успокаивал, будто он мне по нервам наждачкой тер. Когда стрелки часов приблизились к двенадцати, а моя внутренняя истерия достигла апогея, Сергей встал от стола с совершенно непроницаемым лицом, скрылся минут на десять в ванной, за это время у меня даже ладони вспотели от иррационального страха, что он может… что он решит… что он понял про меня… Но вышел он, как и был, в той же одежде. — Тох, я… Я сейчас… — Сергей вышел во двор, а вернулся с электрическим обогревателем подмышкой. — Я наверху лягу, грелку вон сегодня купил, — он дернул локтем, показывая. — Чего мешать-то друг другу, верно? Спокойной ночи. Да, а это, — кивнул на законченную фигурку птицы на столе: — Тебе. На память. Улыбнулся то ли смущенно, то ли насмешливо и, не дожидаясь моего ответа, вышел. Я услышал, как он поднимается по лестнице, как хлопает дверь наверху. Он предпочел уйти в неотапливаемую комнату, чтобы не смущать меня. Или по другой причине? Ему противно? Неприятно? Или что?! Взял птичку, она удобно легла в ладонь. Гладкое и теплое дерево словно светилось изнутри.