Petite fleur timide

Марк недоуменно хмурился, а Майки лишь широко и предвкушающе улыбался, неспокойно ёрзая на стуле. — Он зайдёт за мной скоро, — волнительно шепчет корреспондент, опираясь спиной на косяк двери и сжимая в руках телефон. Мужчина робко заправляет прядь волос за ухо, устремляя взгляд в пол, пока в комнате повисает уместная тишина. Но долго ей не суждено продержаться, ведь младший омежка радостно хлопает в ладоши, а глаза его светятся заботой и счастьем за близкого человека. — Ты о Фрэнке? — Непонимающе переспрашивает альфа, хмурясь. Он был не очень доволен, и этого следовало ожидать. Просто за несколько мучительных лет брака старшего Уэя Марк наслышан о всем, что происходило с Джерардом и заставляло его ночевать на лестничных клетках, скрывать увечья и молчать, стиснув зубы; на самом деле мужчина не был ему чужим, можно сказать, они были даже ближе, нежели с Райли, так что альфе стоило много усилий, чтобы не сорваться и не выяснить отношения с этим ублюдком. Они и так были ни к черту. С первой минуты знакомства, с первого взгляда эти двое невзлюбили друг друга, будто старые заклятые враги, и вот итог: Джерард продолжал терпеть, вместе с этим умоляя Марка ничего не делать, будто все так и нужно. А сейчас у корреспондента появился кто-то еще, хотя он, смущаясь, отзывается о нем просто, как о хорошем друге. Разумеется, альфа недоволен даже не тем, что брат его мужа контактирует с кем-то посторонним — он боялся, что такие отношения опять будут неидеальными, пусть и чуточку получше. — О нём, — тихо подтверждая, мужчина также садится за стол, чувствуя на себе эту давящую неловкость перед альфой. Но он ведь не знал, поэтому все оставалось так, как есть — Джерард не собирался доказывать что-то, молча принимаясь за свой завтрак. И Майки чувствовал, что утро начинается не так хорошо, будто начало какого-то поучительного разговора. Он лишь украдкой следил за мужем, хоть и знал, что он не станет совать нос не в своё дело до тех пор, пока не понадобится его мнение. — Все нормально, — но Марк, чувствуя вину на себе, решает исправить положение, заставляя обоих омег облегчённо усмехаться. — Я хочу взглянуть на него, ведь, знаешь, сразу смогу увидеть, что это за человек. Судя по книгам, он хорош. Часы показывали только почти десять часов утра. Время близилось к обеду, и Джерард не мог вспомнить, чтобы они с писателем гуляли так рано. Омега был не против этого, с каждой минутой ощущая то парящее волнение, которое моментально подавляло чувство голода, но ему просто нужно было хоть что-нибудь съесть с учётом того, что вчера он практически не питался. Майки встал из-за стола первым, предвкушающе потирая руки. — Пойдём, Джи, — он украдкой смотрит на экран телефона, оставляя его на полочке, — я приведу тебя немного в порядок. Через полчаса, когда корреспондент вертелся на стуле, пытаясь остановить руку брата с дурацкой расчёской или выхватить ее, потому что расчёсывать волосы так, как этот садист, просто невозможно, он с ужасом понимает, что то волнение, сковывающее его душу, давало о себе знать не зря. Омежка так и замирает, смотря в зеркало и встречая на себе внимательный взгляд брата, который также будто думает о чем-то. — А что, если они с Марком не поладят? «Хорошо хоть, что ты не говоришь, будто писатель — мимолётная интрижка», — облегчённо думает Майки, опираясь рукой о спинку стула. — Это глупо, дорогой. Перестань настраивать себя на это, и, — младший на секунду умолкает, возвращая привычную ласковую улыбку и поглаживая корреспондента по плечу, – эй, мне кажется, я жажду этой встречи больше, чем ты сам. Посмотри на себя — взволнованный, хмурый. Ну разве это вид? Мужчина вздыхает, прикрывая лицо ладонью и потирая уставшие глаза. Он и сам не знает, как ему нужно выглядеть, ведь, черт возьми, он замужем за относительно неплохим человеком, который, узнав, придёт в ярость и просто… убьёт? — Майки, а если он догадается? — Ещё тише спрашивает корреспондент, чувствуя тот самый неприятный осадок и волнительно сглатывая. — Этого не будет. А если и так, то пусть попробует хоть дёрнуться, я обещаю, что больше молчать не буду. И Марк, кстати, тоже. Майк переводит взгляд в дверной проем, где, опираясь на косяк двери, стоял альфа и молча оглядывал обоих, скрестив руки на груди. Он лишь утвердительно кивает, заставляя Джерарда хоть на секунду, но расслабиться, хотя он знал — что-то, да случится. Омежка поднимается со стула и идёт к себе в комнату, садясь на край кровати и доставая из тумбочки ту самую упаковку таблеток, что так любезно одолжил брат. Просто корреспондент не может себе позволить какого-то промаха, ведь так хотелось не заботиться о мелочах в виде неприятных болей в животе и головокружения, что решили дать о себе знать еще рано утром, когда Майк сладко спал. Так или иначе, спустя еще каких-то мизерных десять минут, которые младший омежка и его супруг решили предоставить полностью Джерарду, не беспокоя его, этот такой ожидаемый и одновременно пугающий стук в дверь заставил корреспондента лишь тихо вздохнуть, поджав губы. Он так скучал по нему, Боже, как он скучал по чужому альфе, которого прямо сейчас, наверное, разглядывает заинтересованный Майки и скептически настроенный Марк. — Добрый день, — вежливо кивая, Фрэнк прикрывает за собой дверь. – Вы, наверное, Майкл Уэй? Омежка радостно улыбается от самого только первого впечатления. Он мог видеть писателя на фотографиях, но чувство его присутствия, а самое главное — этот милый акцент, не сравниться ни с чем. И всё-таки это было странно. Майки осматривал постороннего человека, пытаясь сразу же предугадать его, но о мужчине можно было сказать только одно при первой встрече — он казался невероятно добрым с этой ласковой усмешкой, с ямочками на щеках и дружелюбием во взгляде. — Да, все верно, — омежка кивает, удивляясь даже звучанию собственного голоса, что против воли обладателя становится таким располагающим. Потому что Фрэнк действовал на присутствующих так. Он не чувствовал неловкости с новыми знакомыми, ведь за столько лет писательства сумел наладить своё общение за вечными интервью и автограф-сессиями. Так или иначе, это было видно. Альфа расположен к общению и к лёгкой беседе. — Очень рад знакомству, — действительно заинтересованно говорит Фрэнк, переводя взгляд. — А Вы… — Меня зовут Марк, — всё-таки более уверенно и по-доброму говорит мужчина, чтобы не показывать своего все ещё присутствующего, но маленького недоверия. — Я супруг Майки. Альфа протягивает свободную руку писателю, так как другой прижимал к себе недавно проснувшегося Робби, что также с интересом рассматривал нового человека и непонимающе хмурился — точно, как и отец. И Фрэнк пожимает ее в ответ, желая что-то добавить еще, но кое-кто перебивает его, робко застывая в дверном проёме и наблюдая за всем со стороны. — Привет, — тихо-тихо здоровается Джерард, закусывая губу, когда писатель переводит на него ласковый взгляд, который тут же становится таким другим. Омега неторопливо подходит к компании, чтобы быть еще ближе к альфе, даже того не осознавая. Естественно, он был рад ему, и та счастливая улыбка так норовила накрыть его губы, но всё-таки Уэй умело сдерживал себя, поступая так, как он считал нужным. Но Фрэнка это не волновало. Он лишь аккуратно приобнимает корреспондента, оставляя мягкий поцелуй на его щеке и удивление на лицах наблюдающих, которые переглядывались между собой и обменивались только им понятными эмоциями. А что касается самого Джерарда, тот действительно размяк, потому что зачем этот мерзавец с ним так поступает? В любом случае, он решает его добить, прошептав еле уловимое «рад тебя видеть», казалось бы, такое невзрачное, но заставляющее мужчину чуть ли не изнывать от этого странного чувства, а затем уже громче добавляет: — Вы ведь не против, если я уведу его на несколько часов? И даже сам Марк качает головой без всякого негатива и подозрения. Если ранее он был недоверчив и относился к этому несколько скептически, то теперь он со спокойной душой приобнимает Майки и действительно может отпустить Джерарда куда угодно. — Можешь не торопиться, — заверяет младший омега, заставляя корреспондента краснеть и надевать своё пальто, любезно предоставленное Фрэнком. Ох, разумеется, писатель не собирался торопиться. *** Казалось, время летело неизбежно быстро. Так мало, мало этих прекрасных мгновений, которые позволяли Джерарду чувствовать себя живым и, на удивление, нужным. Глупый омежка, он ведь нужен ему. А держаться за руки стало привычкой. Сначала это, если вспомнить, было так робко и стеснительно, заставляло сердце трепетать, а щеки — покрываться румянцем, но вот оно: корреспондент сжимал тёплую ладонь альфы, и это, кажется, никого не волновало. Он и сам не замечал, но что-то заставляло делать подобные вещи. Заставляло быть ближе, томно усмехаться и совсем чуть-чуть кокетничать, будто это входило в их повседневные разговоры. Они гуляли, вроде, как обычно, непринуждённо болтая о том, что и всегда, находя больше и больше тем для общения. Также смеялись, по-глупому спорили и просто отдыхали, пока Джерард медленно вдыхал чистый морской воздух. Он был солёным, прохладным, а песок под ногами таким послушным, совершенно не мешая неторопливым шагам. — Я думаю, что писателем быть просто, — тихо говорит омежка, всматриваясь в пурпурный горизонт с заходящим солнцем. Казалось, еще час назад был день, а тусклое солнце кое-как грело предзимним теплом, но этого было достаточно. Волны Тасманова моря под вечер бушевали, ударялись о береговую полосу, оглаживая ее холодными водами и нагоняя долгожданное умиротворение. В такое время суток людей на побережье, кроме них двоих, не было. — Да? — Писатель улыбается, вскидывая в удивлении брови и переводя взгляд на спутника, который, как всегда, выглядел задумчиво и так очаровательно. — С чего такие выводы? Корреспондент не знал, что ответить. Какие у него могут быть выводы в этот момент? Он лишь спокойно осматривал пустующий пляж, который также покрывался этим вдохновляющим пурпуром. Здесь было действительно уютно — писатель умел выбирать незабываемые места для встреч. — Вот смотри, — поясняет мужчина, жестикулируя в воздухе свободной рукой. — Может быть, я сформулирую это немного по-другому: писателем быть просто для тех, кому это дано. Ведь что может быть сложного от дела, которое приносит удовольствие? Слушая такие рассуждения, альфа лишь понимающе кивает, но всё-таки поджимает расплывающиеся в доброй улыбке губы. Уэй фанат таких губ, он успел уловить себя на этой мысли. Он фанат таких глаз чистого чайного оттенка, поклонник тех самых милых морщинок в их уголках, таких сердечных и безупречных. Черт, наверное, это таблетки Майки дурно влияют, потому что… — Ты тоже писатель, — непринуждённо напоминает Фрэнк, посмеиваясь, когда замечает детскую растерянность на лице омеги, что пребывал в своих вязких мыслях. — И тебе это нравится, я так полагаю. Но если ты думаешь, что людям, публикующим свои книги, легко, то я могу с удовольствием предложить тебе посетить со мной последнюю сессию. — Я могу с удовольствием согласиться, — смущённо отвечает корреспондент, крепче сжимая руку в своей и украдкой наблюдая за писателем, что так же, как и он раньше, рассматривал морскую гладь. Конечно он может согласиться. Он хочет согласиться, мысленно ликуя, что это всё-таки не последняя их встреча. Джерард вёл себя так, будто уже сдался тем странным чувствам. Забыл об обязательствах, усталости, страхе, которые заставляли бросить все начатое и уехать домой, больше никогда не возвращаясь к этой интрижке. Но как, если тут лежат сердце и душа? И, как бы то ни было, Уэй всё-таки не сможет сделать выбор в пользу чужого альфы. Он лишь грустно выдыхает, понимая это, — все нужно прекращать как можно скорее, потому что пора перестать обманывать самого себя и попытаться сохранить хоть капельку верности в этих блудливых мыслях. В такие моменты должно становиться так противно от самого себя, но мужчина перестал мучиться еще сегодня днём, как только его взгляд впервые за такой короткий срок разлуки коснулся уже родных черт писателя. — Мы очень часто в детстве с семьёй бывали на побережье, — Джерард поправляет шарф, чувствуя, как лицо обдаёт холодный солёный ветерок. — А Майки не любил этого. Он вообще боится глубины после того, как отец учил его плавать. — Твой брат милый, — Фрэнк закусывает губу, вспоминая омежку, который действительно показался очень добродушным с первого взгляда. — Вы так похожи. И корреспондент, сам того не понимая, чувствует маленький укол ревности, хотя пытается умело скрыть это. Но писатель не спешит обрывать свою мысль, заставляя Уэя вновь чувствовать себя неловко и так счастливо. — Только есть между вами маленькое различие, — на секунду прикрыв глаза, альфа, будто переживая, тихо выдыхает. — Ты волнуешь меня намного больше. Джерард в удивлении открывает глаза, совершенно не контролируя свою эмоциональность, позволяя привычному румянцу покрыть бледную кожу. Он испускает тихое «ох», что не остаётся незамеченным Фрэнком, который, ну, не смог удержать себя от смешков, наблюдая, как такой ранимый и неловкий мужчина пытается найти себе место в этом закоулке земли. Ему нужно бежать. Как можно дальше и как можно скорее, но от этого уже не будет толку, потому что, как бы далеко омежка не ушёл, его мысли будут где-то здесь: на дне моря, в мокрых песках и рядом с совершенно другим, но таким, кажется, родным человеком. Где угодно, но главное — никак не с Райли. А Фрэнк уводит его. Так безобразно, бесстыдно, не заботясь ни о чем, но переживая за каждую секунду, которую они провели вместе. Потому что Джерард его пара, потому что он сводит альфу с ума, заполняет все его мысли и вдохновляет без конца. Потому что Уэй нужен писателю, как бы собственнически это не звучало, и он, может быть, не волновался так сильно, если бы его омега был счастлив, не пытаясь скрыть эту нервную дрожь и опаску в голосе при каждом разговоре. Фрэнк наслаждался им, таким робким, отзывчивым и чутким, зная, что это именно то, чего так сильно хотелось. От него веяло спокойствием, в то время как душа бушевала, но корреспондент был так умиротворён сейчас. Разве что те чувства, такие новые и проснувшиеся вновь, так терзали сомнениями. — Ты умеешь танцевать? — Внезапно раздетая столь привычный голос, прерывая уютную тишину и заставляя мужчину вновь растеряться. Но Джерард, приводя себя в порядок, все же собирается с мыслями, несколько секунд размышляя над неожиданным вопросом. — Не знаю, но мне это нравится. Альфа мягко останавливается, жестом указывая Уэю подойти еще ближе. И, Боже, в тот момент он готов был провалиться сквозь землю, но все было слишком хорошо, ведь в одно мгновение руки Фрэнка аккуратно легли на его талию, в следствие чего, руководствуясь инстинктами, Джерард совершенно невинно и так стеснительно приобнимает писателя за плечи, отводя взгляд и ощущая сладостную истому по всему телу от столь близкого контакта. — Это хорошо, ведь я так хочу танцевать с тобой, — соблазнительно шепчет писатель, прижимая его, такого расслабленного и покорного, к себе, чтобы, наконец-то, насладиться этим прекрасным, практически неиспорченным чистым запахом. Корреспондент полностью обмяк. Он даже не чувствовал, как ступает, так как не чувствовал ног; его не смущало отсутствие музыки, так как громкий и сбивчивый ритм сердца заглушал бы полностью все. И в тот момент омежка задался вопросом: «Разве дрожал он в чьих-то руках так сильно? Разве испытывал то самое сладкое чувство, которое отдавало приятным покалыванием в кончиках пальцев?». На секунду все, что так тревожило, полностью перестало существовать. Тревожил лишь пропитанный любовью мягкий взгляд, что скользил по лицу Джерарда, считывая эмоции. Фрэнк боялся сделать что-то лишнее, боялся напугать, но что он мог сделать, когда постепенно начал сходить по кому-то с ума только после первой встречи? — Ты замечателен, — писатель ласково усмехается, довольствуясь такой податливой реакцией Уэя. — Не оставляешь выбора, кроме как влюбиться, ведь ты так по-детски прекрасен. Эти и еще некоторые фразы помогли омеге сдаться на некоторое время. Он так хотел забыть свои запреты и, наслаждаясь моментом, получить такой чувственный поцелуй прямо сейчас, на берегу шумного Тасманова моря. Корреспондент надеялся, что эта секунда забвения останется тут навсегда, как еще одна тайна, о которой никто не узнает. Джерард хотел всего лишь аккуратно поддаться вперёд, зная, что Фрэнк не будет против, но и не сделает ничего сам — ему нельзя. Это действовало, словно пытка на робкую омежью душу, и, рано или поздно, всяким пыткам приходит конец, когда уже больше нечего рушить. Мужчина аккуратно наклоняется, чувствуя размеренное дыхание на своих губах против его, немного сбитого и такого неровного. А писатель лишь пытается быть спокойным, не выдавая своего волнения, что так нехарактерно его непоколебимому характеру — стоит лишь его омеге оказаться так близко, и все эти принципы летят к чертям. Казалось бы, нужно просто расслабиться и взять то, чего хотелось сейчас. Но у Джерарда не получилось жить моментом, он все думал и думал о том, что же будет завтра, что будет по наступлению новой рабочей недели и как его супруг отреагирует, если вдруг совершенно случайно узнает о всей этой мимолётной интрижке, что просто не смогла не зародиться лишь с первым пересечением взглядов. И вот в практически потухших глазах так не вовремя вспыхивает волнение, заставляющее сомневаться, но Фрэнк не мог позволить этому случиться вновь. — Ты боишься? — тихо спрашивает он, проводя кончиками пальцев по щеке омеги, будто оставляя за собой алые румяные дорожки. Джерард кивает, не находя ничего лучшего. Он тихо вздыхает, сочувствующе поджимая губы, ведь ему было стыдно за эту нерасторопную нерешительность, которая управляла его движениями. — Перестань, — успокаивает альфа, зная, что не сумеет совладать с собой. — Я никогда не обижу тебя и больше не дам в обиду кому-либо. Может быть, это послужило тем, что позволило корреспонденту поддаться. Его мысли опустели, будто по щелчку пальцев, и все стало таким абсолютно невесомым в одно мгновение, когда альфа трепетно обхватил ладонями лицо Уэя, забвенно поддаваясь вперёд и так чувствительно накрывая его сухие губы своими, мягкими и до боли в сердце родными Джерарду. Он замер, не зная, правильно ли дышит; казалось, будто этот незаменимый запах альфы наполняет весь воздух и его самого, что являлось таким неправильным, постыдным. Но омежка чувствовал, как его истерзанная душа приобретает покой, ведь в таких невинных поцелуях кроется нечто большее, нежели обычные чувства. Фрэнк действует так мучительно медленно и одновременно с этим нежно, наслаждаясь своим мужчиной, чего так действительно хотелось. Он углубил поцелуй, и Джерард был не против, покорно поддаваясь таким непривычным ласкам, немножко неумело, но… Райли редко целовал его. За эти несколько лет он позволял лишь лёгкие приветственные касания губ, будто что-то большее было противным. Сейчас с ним другой: он обнимает Уэя, прижимает к себе его, дрожащего и запутавшегося, ближе и шепчет, какой же он красивый и желанный, на безупречном французском. Корреспондент бессильно припадает к груди альфы, прикрывая глаза, чтобы немного навести в себе порядок, но в каждом закоулке сознания — революционный пожар, и влюблённость, и страх, паника, беспокойство… — Фрэнк, — омежка сжимает грубую ткань полюбившейся джинсовки пальцами, незаметно вдыхая больше пропахшего воздуха, пытаясь надышаться им на весь остаток вечера. — А как же… Как же я буду дальше? Мне придётся вернуться домой, и этого не избежать. Но писатель лишь ласково усмехается, обнадеживающе поглаживая спутанные волосы Уэя. Джерард, наверное, думает о чем угодно, но не о том, как сильно Фрэнк влюблён в него — даже больше, чем это может показаться на первый взгляд. — Ты так сглупишь, если подумаешь, что я смогу теперь тебя отпустить. А корреспондент слушал и невольно верил, зная, что в номере отеля будет винить себя за слабость, которая сможет уничтожить не только его. Но именно здесь и сейчас, на лазурном побережье, где солнце сливалось в прощальную пурпурную полоску, так хотелось облегчить свою душу, чувствуя в ней такие новые распустившиеся, будто из руин, эмоции. И он чувствовал.