Petite fleur timide

Экран телефона, лежащего на тумбочке, призывно мигал, оповещая о входящем звонке, который вновь остался проигнорированным. Джерард даже не смотрел, ох, он не мог посмотреть или ответить. Он не мог хотя бы дотянуться до телефона, поэтому, пока тот в очередной раз тихонько вибрировал и медленно пододвигался к краю стеклянной поверхности, омега лишь позволил ему упасть. Он обещал Фрэнку сегодня быть с ним рядом, но так позорно пропустил просьбу. Корреспондент не мог даже покинуть свою кровать с самого утра, не говоря уже о поездке на дальнее расстояние и о встрече с альфой сейчас. Единственное, на что мужчина способен — прижиматься к подушке и подавлять редкие всхлипы в ней, пытаясь хоть как-то себя успокоить. Потому что он чувствовал себя так ужасно, неправильно и предательски по отношению к Фрэнку. К Фрэнку, которого он хотел слышать прямо сейчас, к Фрэнку, которого он хотел видеть в этой комнате. К Фрэнку, которого он, черт возьми, так хотел. Признаться, Джерард просто поплыл. Пустил все на самотёк, только сейчас осознавая, как далеко это зашло. Некогда верный и покорный омега так много мечтает и думает о другом, пока его муж продолжает ждать дома, выпивает и, кажется, совершенно не заботится о корреспонденте. Ох, его голос мог бы много чего изменить ещё пару дней назад, но сейчас, когда мужчина питает такие сильные чувства к писателю, Райли позорно отходит на второй план. Альфа не звонил, и Джерард не собирался делать этого тоже. А сейчас, осознавая всю безысходность ситуации, он уже не может принять по-настоящему правильное и умное решение. Течная омега вообще не может думать о чем-то больше, чем о сексе, похоти, разврате, ведь в голове творится настоящий всплеск мыслей. Корреспонденту не привыкать к этому, но то, как сильно он желал кого-то рядом, неимоверно пугало и настораживало, ведь впервые он хотел провести этот период не с мужем. — Так какими таблетками ты меня откармливал вчера? — Таблетки для облегчения течки, Джи. И Майки как знал, что эти медикаменты пригодятся, но когда его брат услышал об их настоящем назначении, то немедленно ужаснулся. Его неожиданная и непредвиденная течка здорово все портила, отменяла встречи, а главное — заставляла так сильно страдать, чуть ли не кричать от этих дурацких ощущений. Нет, омеге уже не было больно, как днями ранее. Напротив, он чувствовал себя несколько лучше, но желание и реакция его организма просто сводили с ума. Уэй крепко цеплялся за подушку, за простынь, ёрзал на кровати и болезненно хныкал, но это, как и ожидалось, не помогало справляться с собственным телом. Он, не контролируя, становился таким развратным, думающим лишь об интимной близости и, одновременно ненавидя себя, потому что тот страх, овладевший его подсознанием, кажется, уже навсегда прописался там. Быть тише воды и ниже травы – вот, что сейчас нужно, но так сложно придерживаться таких правил, когда белье омежки пропитано смазкой, а сам он чуть ли не скулит от того, как сильно ему нужен кто-то рядом. Так опасно и запретно близко. Что ему нужно было делать? Звонить пьяному (наверняка) супругу и паниковать, что все случилось так неожиданно? Слушая, какая он омерзительная шлюха, что явно не сможет удержаться от такого сильного соблазна? Джерард невзлюбил Райли в тот момент — альфа ничего не мог сделать, но наверняка продолжал бы ругать и обзывать своего возлюбленного за такое, казалось бы, простое явление. И эта нелюбовь, эта ненависть и минутная ярость так слепили, так как течка делала из мужчины комочек проблем и ярких эмоций, что сменяли друг друга, как по щелчку пальцев. А в целом корреспондент выглядел беззащитно, чувствительно и изнеможённо, невзирая на ослепительное возбуждение. В комнате было тихо, что служило единственным утешением слабым нервам. Но опять и опять телефон вибрировал уже где-то под кроватью, а Джерард испытывал такую сильную жалость к себе, когда не мог позволить кому-то слышать его голос сейчас или знать о его состоянии. И вдруг он так моментально утих, раскрывая глаза и осознавая происходящее — он ведь не пошёл с Фрэнком, испортил их, возможно, последний день совместного времяпровождения и теперь так глупо игнорирует его. Потому что Уэй был больше, чем уверен, что это он. И все равно что-то мешало просто сказать или напечатать пару слов. Может, собственная упёртость, а может, то скрытое желание и предвкушение последующих событий, которые могли только прорисовываться в фантазии взбудораженного омеги. В любом случае, он лишь тяжело вздыхает, украдкой глядя на настенные часы. И вот опять его раздражает это, осознание бесполезно утекающего времени, звук движения секундной стрелки и все то, что приближало его поездку домой. Корреспондент лишь беспомощно и бездействующе наблюдал за циферблатом, сбивчиво дыша и не понимая, чего он хочет. Но его тело, желающее ласки, кожа, покрывающаяся мурашками лишь о мысли интимного контакта, и глаза с расширившимися до нереальных размеров зрачками говорили сами за себя. – Как он смотрел, ах, как он смотрел на тебя! И омежка действительно понимает, что, замечая на себе подобные взгляды писателя, просто теряется в разговоре и забывает его суть. Лишь от одного такого взгляда Фрэнка, изучающего, желающего и властного, становится по-настоящему мокро. И сама только мысль о том, что такой мужчина может овладеть им, заставляла судорожно выдохнуть, а низ живота схватиться сладостным слабым спазмом. Дальше фантазии, фантазии… Уэю не оставалось больше ничего, кроме как вздохнуть еще раз особенно несчастно и даже не думать себя ублажать. Ему не хотелось касаться себя, ведь ощущение мерзости всегда давалось в знаки, а непрошеные слезы делали его более сильным к собственному телу. Корреспондент устало накрывается одеялом, поджимая его концы под себя и утыкаясь лицом в подушку, чтобы как-то изолироваться от окружающих проблем. Что ему делать? В этот момент хотелось чувствовать себя всего лишь чуточку нужным и удовлетворенным. *** — Мистер Айеро, я задам вам несколько вопросов от журнала «CityN». А он как будто не слышал, совершенно не отвлекаясь на посторонние голоса. Потому что для Фрэнка, наверное, этот день начал портиться с самого утра. Ему действительно нужно было прилежно вести себя и выглядеть хотя бы дольку заинтересованным, как это положено, но что-то пошло явно не так. Альфа скучал, пропускал вопросы, а иногда и вовсе будто зависал, понимая, что все пойдёт не так, как нужно. Он переживал. И корреспонденты, привыкшие к образу обольстительного, доброго и внимательного французского писателя, который так мило картавил и отшучивался по этому поводу, сейчас недоумевали, продолжая работать на профессиональном уровне с молчаливым мужчиной. А Фрэнку все было не то, он не мог зацепиться взглядом за излюбленный образ, что мог сулить спокойствие. Не мог слышать неуверенный голос и посмеиваться с этого замечательного румянца, потому что, да, его омега так часто краснел. Среди всех этих стойких корреспондентов, схожих своей сталью и выученными действиями, не хватало робкого омежки, сжимающего излюбленный блокнот и пряча взгляд в пол. Ох, как не хватало. Лишь изредка голосам удавалось выдернуть мужчину из собственных мыслей, и это неудивительно. Потому что Джерард Уэй прекрасен, и он не мог прекратить об этом думать. День, который они провели вместе, наверное, останется самым ярким воспоминанием, и, как знать, не одному Фрэнку хотелось, чтобы это продолжалось так долго, насколько это возможно. Но омежка обещал ему перед тем, как подарить последний поцелуй и уйти в номер, что сегодня будет с писателем. И ему стоило труда, чтобы не переживать, ведь Джерарда не было сейчас в этом помещении, он не отвечал на звонки, да и вообще, альфа просто чувствовал что-то неладное так особенно сильно, как никогда ранее. — Прошу прощения, — он тихо, поникнув, отвечает на лёгкие «будоражащие» касания к его руке и окликам, становясь внимательным на пару секунд. А корреспонденты пожимали плечами, незаметно переглядываясь, но все также задавая интересующие вопросы, на которые Фрэнк, не стараясь и не вникая, отвечал. Что-то так сильно тревожило его душу, не давая спокойно усидеть на месте. Потому что Джерард, такой милый и ждущий Джерард не мог просто взять и проигнорировать их телефонный разговор. И лишь тогда, когда кто-то говорит об игре романтизма и импрессионизма, просит пояснений, писатель вдруг вспоминает кое-что, что порождает в нем еще большее желание уйти. С омегой случилось что-то плохое. Он чувствовал себя ужасно в последние дни, но альфа ведь не знал, к чему это смогло привести, и со следующим мгновением находящиеся в зале поклонники и работники прессы тут же оживились, когда мистер Айеро подрывается с места, порываясь уйти, но, понимая, что так нетактично будет оборвать важное мероприятие, ничего не сказав, добавляет: — Спасибо за уделённое мне время, господа. Все в помещении остаются такими же недоуменными. Администратор лишь сочувствующе качает головой, будто понимает, в чем дело, пока слушатели, расстроенные и, может, чуточку восхищенные, медленно расходились, понимая, что мужчина уже не вернётся. — Странные они, эти знаменитости, — тихо бубнит под нос корреспондент «CityN», упаковывая в рюкзак бейдж и диктофон. Единственная радость — несколько толковых ответов для худой статьи, но альфу это уже, ну, никак не волновало. Фрэнк торопливо шёл по тротуару, явно задаваясь целью. Он сроду не был мечтателен и задумчив, но, видимо, в этот день и вообще с этой поездкой что-то изменилось. С последней их встречи мужчина все думал и думал о том, как увезёт Джерарда с собой, ведь отпускать его теперь будет самым глупым поступком. Отпустить свою истинную половинку, что состояла в несчастном браке и страдала от руки супруга. Ах, как же писателя злила эта мысль! К счастью, кебов на дорогах было предостаточно. Даже так далеко от отеля, практически на границе с соседствующим городом, на безлюдных дорогах была большая возможность поймать авто, чтобы через полчаса добраться до центра. И даже кебмен, который не признал мистера Айеро, но всегда был дружелюбен с любым клиентом, в этот раз хмуро молчал, практически не поглядывая на своего пассажира, что бездумно глядел в окно. Просто Фрэнк к концу поездки полностью растерялся — выходя из машины, забыл сумку и даже элементарно расплатиться за услугу. Только Бог знает, что он мог надумать за эти долгие полчаса или чуть меньше, но его беспокойство сменилось волнением и огорчением, а голова осталась пуста. Альфа не знал, что мог бы сказать корреспонденту, но пока он не думал об этом. Пока что он просто шёл к лифту, рассеянно здоровался с администратором и некоторыми людьми, вспоминая на ходу, в каком из номеров остановился Джерард Уэй. Наверное, он думал, что им нужно серьёзно поговорить. Писатель не в праве запрещать что-то, но, так или иначе, омега будет с ним любыми путями. А еще это жуткое чувство, будто что-то идёт не так, настолько крепко засело в душу, что заметно подрывало весь настрой. И вот, стоя возле двери со знакомой табличкой, он кое-что решил. Мужчина не будет заставлять, желая для омежки лишь лучшего. Он не будет настаивать и внушать своё мнение, но должен высказать все, что чувствует и о чем думал до того, как перестал испытывать хоть что-то. Может быть, Фрэнк был немного не настроен, но не собирался уходить в субботу, в эту, возможно, последнюю субботу, которую они могут провести вместе. В конце концов, он так хотел увидеть его, услышать причину, по которой он изолировал себя от всего мира и в частности от писателя на весь день, даже не подозревая, что все так безумно просто. За дверью было тихо и после первого стука, и после второго. Позже Фрэнк всё-таки осмелился аккуратно надавить на ручку, лишь чуть-чуть открывая обзор на просторную прихожую. А Джерард, не зная о гостях, уже был готов прогонять надоедливых работников отеля, утирая ладонями влажные щеки; сев на краешек кровати, он схватился руками за живот и наклонился чуть вперёд, утихомиривая вселенскую слабость. Густые и спутанные волосы прядями падали на лицо, закрывая покрасневшие прикрытые глаза, но как только омежке удалось услышать знакомый до дрожи голос и разобрать пару реплик, он тут же чуть ли не вскакивает с кровати, а слезы, как по команде, пускаются дорожками по румяной коже. — Фрэнк, — тихо зовёт корреспондент, кутаясь в одеяло, что было на его плечах. — Прости, прости… Писатель сжимает руки, судорожно выдыхая воздух и чувствуя, как его сердце точно пропускает удар или даже несколько. Этот образ, полюбившиеся черты, этот запах точно могли свести с ума, поэтому вся та грусть быстро сменилась на физические потребности, облегчение, ведь с ним все нормально, он плачет, он страдает и изнывает, но всё-таки цел и невредим. Альфа медленно подходит к корреспонденту, такому измученному, смотря тому точно в глаза, что уже так давно окрестил любимыми. Стоит огромного труда, чтобы не наделать чего-то лишнего и держать себя в руках при нарастающем возбуждении, но они оба молчат, лишь Джерард изредка всхлипывает и взглядом говорит так много, заполняя эту странную тишину. — Вот в чем дело, — тихо выдыхает мужчина, убирая волосы корреспондента и касаясь пальцами его нетронутой кожи на шее, где ещё не так давно была позорная блеклая метка. — Мой хороший. Уэй поддаётся вперёд, накрывая губы Фрэнка своими и делая то, о чем мечтал на протяжении всего дня, не обращая внимания на запреты. Альфа наслаждался им, наслаждался этими эмоциями и неподдельным желанием, еле удерживая себя от великих соблазнов. И на этот раз их поцелуй был более откровенный, интимный. Губы друг друга были такими родными и сладкими, соприкасаясь порой мягко и нежно, а порой — обжигающе страстно. Но и в этот раз замужний Джерард так испугался, словно мальчишка, прерывая все слишком, казалось, быстро. — Райли опять будет драться и обзывать шлюхой, — слёзно бормочет омега, прижимаясь к груди писателя и вновь, подрагивая, начинает плакать. — Он возненавидит меня, будет делать очень больно, Фрэнк, я не могу, но так хочу… Одеяло падает с плеч корреспондента на пол, заставляя того поёжиться от столь неприятного холодка, хотя в комнате была достаточно высокая температура. Но ему не пришлось мёрзнуть долго — Фрэнк прижимал его к себе, будто пытаясь согреть и защитить, так не желая видеть эти непрошеные слезы. Как же Джерард мучился сейчас. В то время, как тело просто сгорало от возбуждения и присутствия возлюбленного человека рядом, душу холодил страх и испуг от того, что эти игры могут окончиться также быстро, наполняя и так сложную жизнь упрёками и невыносимыми скандалами. За долгий промежуток времени от юношества и до этого момента, мужчина привык, даже больше — научился в каждом действии искать подвох, не доверяя даже самой настоящей искренности. Но это же Фрэнк. Фрэнк Айеро, успешный писатель, обольстительный альфа и неимоверно добрый человек, две недели знакомства с которым покажутся целой вечностью, а его слова — такими правдивыми и верными. По крайней мере, Джерард хотел верить им, слушать их и не думать о том, что может быть брошенным. Он влюблён. — Послушай, — мужчине трудно сейчас подобрать слова и разобрать забвенное шептание Уэя, но он всё-таки помнит, что хотел сказать. — Тебя больше никто не обидит, не посмеет даже подумать об этом. Ты мой истинный, и я искал тебя, черт возьми, слишком долго, чтобы позволить так быстро уйти. И если ты мне поверишь, доверишься, я докажу тебе это. А что омежке нужно еще? Восхитительные ласки от прекрасного альфы постепенно делали своё, нежные поцелуи с каждой секундой теряли свою невинность, а глаза… А глаза говорили лучше, чем все слова мира, звучащие на разных языках: «ты мне нужен, лишь не бойся». И он не боялся, пока рядом был Фрэнк. Пока гладил его вьющиеся волосы, заправлял прядки Джерарду за ухо, утирая тыльной стороной ладони его влажные щеки и целуя каждый миллиметр доступной мягкой кожи. Что же будет дальше? Омежка перестал думать об этом, цепляясь пальцами за края кожаной куртки, и с того момента, как вся верхняя одежда писателя, включая рубашку, осталась валяться на полу, он не возвращался ни к Райли, ни к замужеству, ни к окончанию отпуска. Корреспондент лишь неуверенно касался руками смуглого тела, впитывая взглядом каждую деталь, чтобы запомнить как можно больше. А сам альфа сдерживал улыбку, ведь он так забавлялся с этой детской и неимоверно боязливой реакции — Джерард быстро смутился и опустил голову, когда его поникшие плечи больше не прикрывала махровая ткань халата. Но он не просил останавливаться. Лишь когда Уэй позволил касаться себя немного смелее, отзываясь тихими стонами и полной податливостью, Фрэнк понял, что медлить больше нет смысла. Он оставлял влажные поцелуи на ключицах и плечах, незаметно наслаждаясь возбуждающим манящим запахом, пока веки омежки были аккуратно прикрыты, а сам он лишь старался осознавать то, что происходит — и в миг весь тот холод уходит из комнаты, становится так невыносимо жарко. Альфа, о котором Джерард грезил, завладеет им. Мужчина совершенно ненастойчиво надавливает на плечи корреспондента, заставляя того удобно расположиться на кровати. Он действует так неторопливо, чтобы, не дай Бог, не показаться грубым и не спешить, но всё-таки его мягкая настойчивость сказывается на действиях. Омегу это не пугало, лишь наоборот он мог шепнуть, что хочет, так хочет большего, чтобы окончательно забыться в этом, а на утро оставить сотню появившихся проблем и вопросов. Джерард, не видя, пытается расстегнуть пуговицу на джинсах, чтобы помочь хоть как-то снять их, быстро лишиться всего, что сможет мешать. Он смел и решителен — на улице еле темнело, но тяжёлые бордовые занавески в спальной комнате практически не пропускали солнечный свет, которого и так было совсем немного. Погода медленно переходила в дождь, в души вселялась вселенская тоска, но для этих двоих все было таким несущественным, глупым и неинтересным. Пока они были вдвоём, их не интересовало ничего, кроме друг друга. Кажется, они оба пропустили тот момент, когда остались полностью обнажёнными. Полностью открытыми и искренними, но даже в такой момент Фрэнк беспрестанно говорил, слабо усмехаясь: — Ты очарователен. И это казалось в разы откровеннее, нежели в любой другой ситуации, ведь только сейчас взгляд глаза в глаза, жаркие поцелуи и эти мурашки по коже от прикосновений казались такими настоящими. Джерард с восхищением и предвкушением запускал пальцы в шелковистые волосы писателя, а тот, продлевая такую нужную ласку, иногда перехватывал его руки, целуя тыльную сторону ладони. Мужчина тихо посмеивался и так очаровательно смущался, а глаза так горели, так пылали любовью и былой заботой. Все казалось невозможным, но таким долгожданным: и эти шелковистые подрагивающие ресницы, и этот сбившийся хриплый голос, и так сладко и маняще приоткрытые губы… — Разве я нужен тебе, как пара? — волнующе спросил Уэй, пока Фрэнк ласково гладил его бедра, замечая небольшие ссадины на родном теле; пока они вместе все еще не наделали глупостей. Корреспондент интересовался, заботясь мыслью об отвращении к себе. Казалось, что его, измученного и запуганного, не смог бы полюбить никто — лишь поиграть нежными омежьими чувствами, вскружить голову, а к окончанию так предательски сбежать, отправляя его туда, где можно с лёгкостью отбыть наказания за слабину. Домой, где ждали ревнивый муж и алкоголь. Но вот он, Фрэнк, наслаждающийся близостью с человеком, который действительно волнует его. Который заставляет сердце трепетать лишь только от мыслей, от жестов и слов. Такой некогда серьёзный альфа сейчас ласково нежится со своим избранником, смело считая его прекрасным и любимым, а этот изумительный и практически чистый запах – тем, что смогло стать самой возбуждающей и желанной вещью. — Как воздух нужен, — раздаётся уверяющий голос мужчины, что звучит чуть громче шёпота и только. А Джерард лишь тихо вздыхает, прикрывая глаза и невольно веря, ведь больше ничего и не оставалось. Но даже среди тысячи вариантов он выбрал бы один. Тот вариант, где они вдвоём в одном номере, обнажённые и возбуждённые. Желающие больше друг друга, действующие чертовски нерасторопно, принося удовольствие и просто наслаждаясь этим прекрасным обстоятельством. Альфа и омега просто изучали друг друга, потому что впервые имеют возможность делать это. И, аккуратно растягивая податливое колечко мышц мужчины, наблюдая за тем, как он так покорно выгибается, тихо, но чертовски горячо стонет, Фрэнк точно может сказать, что это не последняя их ночь. Вот теперь он будет настаивать, запрещать, не отпускать — делать все, чтобы Джерард даже не смел думать о чем-то плохом и принять неверное решение. Ведь теперь он его пара. Писатель так заботился о корреспонденте, понимая, что он перенёс много всего в жизни. Еле зажившие синяки и шрамы навязывали это, и Фрэнку было так жаль, что он не мог уберечь его раньше, а теперь может лишь водить подушечками пальцев по немного опухшей коже на местах ушибов. И он смотрел с сожалением в родные глаза, а те отвечали, что все будет хорошо и не нужно переживать. — Я влюблён в тебя, — альфа аккуратно приподнимает ножки Джерарда, оставляя поцелуй на правой коленке и чуть ниже. Омега обвивает ногами талию мужчины, пока тот наклоняется над ним, расставляя руки возле его плеч. Они лишь несколько секунд смотрят друг другу в глаза, пока корреспондент решает, правильно ли поступает. Но включён ли у него мозг после длительной ласки, поцелуев и в такой пикантный момент с альфой, которому доверяешь? Абсолютно нет, поэтому омега выдыхает в губы партнёру трепетные слова согласия, а дальше — новые и долгожданные стоны абсолютного наслаждения. Именно согласие нужно было им для того, чтобы просто довериться этому вечеру и очаровательным словам. Фрэнк лишь просил поверить ему, и Джерард сделал это, явно не жалея в тот момент, вцепившись в загорелые плечи. Альфа целовал, говорил на ухо всякую чепуху, а главное — пытался быть мягче, нежнее, и корреспондент был так благодарен этой вселенской выдержке, вспоминая те мучительные грубые разы со своим супругом. Вот только через несколько минут он уже все растерял: свою боязнь, свою совесть и стыдливость. Не обращая внимания на запреты и свои моральные устои, кричал от удовольствия, просил Фрэнка двигаться быстрее и быстрее, царапая кожу его плеч и спины. Безусловно ему будет стыдно, как только он переживёт свою течку и приобретёт чистый рассудок. Будет опускать глаза и молчать, но сейчас, когда так хорошо, он не сдерживал себя. Ведь в тот момент в голове мелькнула лишь одна мысль — еще никогда Джерарду не было так хорошо с кем-то, как сейчас; еще никогда он не испытывал такого сильного желания, не просил так искренне и не пытался быть как можно ближе, как можно… — Фрэнк, — мужчина даже не успевает приоткрыть глаза, пока писатель склонился над ним. В лёгких не хватает воздуха, с губ срываются одни стоны и ничего более. На что-то умное нужно больше адекватных мыслей, но сейчас их так мало, когда тело течной омежки находиться под имеющим его альфой. Писатель сначала проходится кончиком языка по влажной шее, а через миг Джерард удивлённо вскрикивает, чувствуя такую странную боль второй раз в жизни. И Фрэнк заботливо целует небольшую ранку на коже, немного отстраняясь; корреспондент неверяще дотрагивается пальцами до того места, чувствуя на них липкую влагу, в темноте отдающую тёмным пурпурным оттенком. — Теперь она будет лишь украшать тебя, обещаю, — с любовью шепчет альфа, довольствуясь своей меткой на теперь уже точно его истинном. Джерард до последнего не понимал, что происходит, поддаваясь темпу более властных толчков. Он до последнего думал о том, что Райли его просто лишит жизни, как только войдёт в дом и учует другой запах. Увидит другую метку на шее супруга. И лишь потом все прояснилось. Ему правда не нужно никуда возвращаться. Омега больше не принадлежит мужу, который каждый вечер придумывал более изощрённые пытки. Ему, кажется, больше не нужно было выслушивать пьяные разговоры, а то, что так запало в душу, может продлиться теперь надолго. Эти прекрасные две недели. Фрэнк ожидал любой реакции — злости, радости, обиды в конце концов. Но когда его омежка начинает плакать, заставляя замереть, ведь так сильно прижимается к нему, писатель приходит в недоумение. Лишь впервые искренняя улыбка на подрагивающих покрасневших губах выдаёт необъяснимую радость. Но нет, Джерард знал, что она объяснима и обоснована, ведь даже не мог представить свою жизнь без Райли и мужчины, который так чертовски нравится. — В-все хорошо, — заверяет корреспондент, пряча дрожь в голосе, а Фрэнк лишь ободрительно усмехается, вновь целуя припухшие излюбленные губы. Потому что все действительно было хорошо. В тот момент Уэй был так по-настоящему счастлив, ведь он знал, что не придётся чувствовать себя отвратительным, грязным — лишь нужным, как того и хотелось. Они проведут вместе целую ночь, целую ночь будут любить друг друга, довольствоваться друг другом, испытывать новые и новые чувства. А когда Майки решит узнать с очередным звонком, как Джерард себя чувствует, то уж точно не услышит его голоса сегодня. Но ему не следует переживать. Джерард чувствует себя просто восхитительно.