И какова же тьма

      В небе начинали смешиваться закатные краски, наполняя воздух ещё более ярким ощущением ностальгии. Последние солнечные блики, тускнеющие, но по-прежнему способные ударить в глаза при неосторожном взгляде, падали на экран настольного компьютера.       Уже далеко не первый вечер я откладывала на потом все дела, кажущиеся важными мне или отцу, только чтобы вновь просмотреть с начала до конца свою мемориальную карту. С каждым разом история приобретала всё больше деталей, приближаясь к реальной модели зрения. Я подумала о том, что принцип действия мемориальной карты прямо противоположен нашей внутренней памяти: если прокручивать какое-то событие в голове, оно с течением времени исказится, мелочи и оттенки забудутся. Зато мемориальную карту ты наполняешь всплывающими воспоминаниями, и она никогда ничего не сотрёт.       Основной целью этих вечерних посиделок было даже не создание качественного архива. Я редко пересматривала записи для собственного удовольствия: несмотря на осуждающие взгляды приверженцев «Мемори-групп», во мне жило устойчивое убеждение, что людям следует жить настоящим мгновением. Жаль, что carpe diem – выражение на латыни, способное так хорошо проиллюстрировать мои взгляды, было раскручено в качестве рекламного слогана одним из крупных производителей мемориальных аксессуаров. Теперь его смысл размылся и выцвел. Поэтому мне больше нравилось memento mori: живите настоящим, пока ваши мемориальные гаджеты есть чем наполнить, ведь времени осталось не так много. Времени никогда не бывает много.       Переход, ожидающийся через две недели, побудил меня к созданию хорошей карты, которую я смогла бы презентовать своей подруге Клэр, с детства мечтавшей побывать в Канаде. Она закидывала комментарии к моим фотографиям кучами восторженных смайликов, и полная запись воспоминаний, преподнесённая в подарок, кажется, доставила бы ей удовольствие.       Самым живописным воспоминанием, над которым я сейчас и работала с особой тщательностью, был «Канадский Лувр» – музей, созданный по прототипу парижской легенды. Тем не менее, в плане интерьера он был совершенно уникальным. Залы, стилизованные под барокко и рококо, создавали впечатление пуховых подушек, кукольных домиков или облаков, одним словом, инфантильной лёгкости и королевской беззаботности. Образ канадской идиллии дополняли моменты, которые с лёгкостью замечает в любом месте иностранец, но с которыми совершенно свыкается местный житель. Когда я увидела на улицах совершенно белых, ходящих с позолоченной тростью пимеев, я прыснула со смеху. Это же надо было дать им в руки палку! Ещё бы парик с кудряшками прилепили! Тем не менее, позолоченная трость была национальным символом верного служения хозяину, и от вычурного атрибута отказывались разве что совершенно лишённые суеверий и предрассудков граждане.       Процесс мысленного возвращения в пышно-радостную красоту поднимал настроение, и когда меня позвал на ужин папин черноволосый Бон, пимей лет тридцати, я даже поделилась с ним канадской кленовой карамелькой, полные коробки которых занимали всю антресоль над входной дверью. Практика угощения пимеев не поощрялась, но если никто не видит, почему бы не порадовать покладистого слугу? Тем более, в хорошем настроении Бон всегда работал с воодушевлением, и это всем шло на пользу.       Отец, оторванный от процесса мемори-программирования компьютерной игры по мотивам впечатлений из детства, выглядел немного рассеянным. Заметив энтузиазм Бона, он предположил, что тот «опять шлялся к своим самкам на фабрику», забыв, что сегодня воскресенье и фабрики не работают. Увидев необходимость в смене темы, я начала расспрашивать отца о работе – какие сюжеты он сегодня смоделировал, как идут продажи, можно ли уже поиграть в его творение. - Играть пока не дам! После обеда я восстанавливал обстановку в доме твоей бабушки, - воодушевился он. – Старые газеты с текстовыми репортажами вместо мемори-вставок, её разноцветные платья, пахнущие выпечкой, и всё такое… домашнее! Все любят вспоминать детство. Думаю, что покупателей это привлечёт. Что же там ещё было… Горшки с алоэ добавил, кота добавил, закатанные банки… Точно! Вот что я забыл! Дочь, ты не помнишь, на этих банках были бумажные колпачки поверх крышек или целлофановые? - По-моему, бабушка делает бумажные… Но ты же можешь проверить – у нас в подвале до сих пор стоят её огурцы с прошлого лета.       Решив, что бабушкины огурцы стали бы отличным дополнением к ужину, я вызвалась спуститься в подвал самостоятельно.       Под потемневшей деревянной лестницей находилась массивная дверь, скрип которой заставлял сердце пропустить удар. В детстве я верила, что в темноте обязательно должны жить призраки, зомби или, по крайней мере, летучие мыши, выпивающие у людей кровь. От страха темноты я избавилась совсем недавно. Или только казалось, что избавилась.       После первого шага по крутой витиеватой лестнице до меня донёсся слабый тошнотворный запах. Захотелось позвать отца. Однако упрямое желание преодолеть свои страхи оказалось сильнее, и я спустилась ещё на три ступеньки, откуда можно было достать до выключателя.       Следующие секунды я так никогда и не смогла чётко восстановить в памяти - ни в собственной, ни в электронной.       Свет вспыхнул. Увиденное ударило по глазам, прокатилось ледяной дрожью по телу и согнуло колени. Я закричала, ощущая падение, а потом удар. Перед глазами запрыгали пиксели, и всё погасло.       Когда я открыла глаза, передо мной был папа - белый, как простыня. Он спутанно объяснил, что они с Боном вынесли меня из подвала, но что теперь делать, он не знает. Бон стоял, прислонившись к двери, странно всхлипывая и мыча.       Ощущая тупую боль в районе затылка, я откинулась назад и попыталась сосредоточиться на записи из мемориальной карты. Это было проще, чем начинать расспросы.       Вот я открываю дверь и делаю шаг. Тревожно замираю, но спустя мгновение быстро шагаю вниз и нащупываю выключатель. Следующие кадры оказались покрыты мутной, битой бензиновой плёнкой, а поверх них чётко вырисовывалась россыпь кровавого цвета пикселей. Мой крик прервался тишиной, за которой следовал образ бледного папы и всхлипы Бона.       Я с удивлением потёрла глаза и потрясла больной головой. На всех последующих изображениях тоже были кровавые пиксели. Вероятно, при ударе с картой что-то произошло, хотя я никогда не слышала о подобных случаях прежде. - Пап, у меня куча красных пикселей на мемори... Ты, несколько секунд назад, тоже в них.       Отец, будто не вполне чётко воспринимая происходящее, пробурчал себе под нос: - Там всё в красном. Не ототрёшь...       Я рывком поднялась с пола, начиная что-то понимать. Мне нужно было ещё раз посмотреть, что произошло в подвале.       Упирающийся Бон не хотел давать мне прохода, умоляющими глазами требуя уйти подальше. Тем хуже для него. Когда отодвинуть его наконец получилось, я схватила его за локоть и потащила за собой в подвал. Папа нехотя поплёлся следом.       Собравшись с духом, я перегнулась через перила и взглянула вниз.       На лавках, где прежде развешивались ненужные вещи, раскладывались изъеденные молью коврики, расставлялись бабушкины банки, лежали трое пимеев. Один из них, похоже, принадлежал к женскому полу. Всё было залито кровью. Сквозь липкую красноту поблёскивали острия каких-то лезвий. Рядом виднелись обломки позолоченных тростей и пустые бутылки, как будто от крепкого алкоголя.       Мне снова стало плохо, но на этот раз Бон меня поймал. - Ты знаешь, что вообще происходит? - набросилась я на слугу. - Это твои чёртовы приятели? Откуда у нас в подвале пимейская братская могила?       Бон перепуганно потряс головой. Боль и ужас в его ясных голубых глазах намекали, что он не более нашего осведомлён о дневной резне.       То, что смерть наступила недавно, было понятно по запаху и внешнему виду мертвецов. Я подумала, что кто-то из лежащих внизу пимеев ещё может быть жив. - Папа, а ты-то чего молчишь? Давай вызовем экстренные службы... - Исключено. Здесь уже вся лестница в твоих свежих отпечатках. Они не дураки и смогут сложить два плюс два: подвал открывается только из нашего дома, наружного хода нет. - Если его нет, то как они все сюда попали?       Отец взглянул на Бона. Тот, кажется, стал ещё несчастнее. Вдруг меня осенило: - Пимеи не могут редактировать мемориальные карты, верно?       Мы понеслись к папиному столу с дорогим ридером. Я выразительно взглянула на Бона и протянула ладонь. Пимей дотронулся до головы, вытащил карту и сунул мне в руку.       Всего несколько раз в жизни мне доводилось видеть чёрно-белые воспоминания на дешёвых пимейских картах. Мы прокрутили записи недельной давности, дошли до вчера и сегодня.       Работа по дому. Кухня. Пимеи с фабрики, среди которых мы не заметили похожих на тех, что лежали теперь в нашем подвале.       Пока мы просматривали карту, я велела её владельцу вновь спуститься в подвал - проверить, не подаёт ли кто-то признаков жизни. Он быстро вернулся и ошарашенно вылупил на нас глаза. Папа помчался вниз.       Нарастающая внутренняя тревога не позволила отойти от ридера. Я решила быстро просмотреть и свою карту. Всё оказалось так же, как и в моей голове: кадры событий, произошедших после удара, перекрывались тёмно-красными пикселями.       Задумавшись над этой странностью, я собралась выключить устройство, но палец случайно ушёл влево. Воспоминания перемотались на два дня назад.       Я взглянула в экран и замерла. На месте живых, хорошо знакомых кадров начали образовываться расширяющиеся белые пятна. Тогда я попыталась вспомнить, что происходило позавчера - вот же, этот день был недавно! Помню, как утром... В семь... В восемь?..       Даже максимальное напряжение не помогло вспомнить, что происходило позавчера утром. Отдельные обрывки с обеда кружились в голове, а после - снова пустота.       Я запаниковала и рывком вытащила карту. В глазах начали собираться слёзы. В этот момент вернулся отец. - Один ещё дышит, везу его в больницу. - У меня стали пропадать воспоминания... - мой голос звучал тихо и подавленно. - Кажется, после удара карта начала разрушаться. Я не помню позавчерашний день.       Отец скептически на меня посмотрел. - Карта отражает твою память, не наоборот. Может быть, у тебя сотрясение? Давай быстро в машину.       Бон в больницу не поехал, его оставили сторожить дом. Папа завёз меня по дороге в женскую больницу имени святой Анны, а затем повёз умирающего пимея в специальный медицинский центр для обслуги.       Следующие десять дней пролетели как один. В ожидании перехода мне предстояло интенсивное лечение. Каждое утро отец возил меня в больницу, где я обходила кабинеты по списку, лежала на кушетке мемориолога, принимала целый ряд процедур, которые позволили остановить рост белых пятен, но не восполнили пробелы. Врачи удивлённо пожимали плечами в ответ на мои жалобы - смотреть запись своей карты я им на всякий случай не позволила.       Конечно же, в день катастрофы отец переписал все три наших мемориальных карты. Мне было страшно отдавать ему свою - я боялась, что память исчезнет вовсе. Теперь на месте страшных воспоминаний о лежащих в подвале телах появились идиллические кадры пикника во дворе, с барбекю и настольным теннисом.       Подвал мы очистили, а покойников похоронили в лесу близ соседней деревни. Местечко было глухое, их никто не должен был отыскать. Между собой мы решили, что, возможно, уставшие от рабской жизни слуги напились, забрели в первый попавшийся дом и спрятались (где тогда находились мы с отцом, понять было невозможно), а потом между ними произошла драка.       Каждый день отец звонил в больницу и справлялся о состоянии выжившего пимея. Ему говорили, что тот медленно идёт на поправку, хотя в сознание так и не приходит.       Утро одиннадцатого дня после происшествия заставило меня почувствовать страх, схожий с испытанным в подвале. По телевизору, в разделе местных новостей, сообщили о пропаже и безуспешных поисках троих пимеев. Тех, кто знает что-либо об их местонахождении, призывали немедленно откликнуться, угрожая наказанием по статье АА45М ("сокрытие информации о преступлениях против представителей подневольных народов").       Вечером в нашу дверь позвонили. Бон, оторвавшись от приготовления ужина, просунул свои тонкие пальцы за планку, скрывающую засов. Открывать дверь ему приходилось редко: мы с отцом носили с собой ключи, а в гости ходить было некому.       Слуга стал внимательнее относиться ко мне, узнав о проблемах с памятью. По вечерам он приносил в мою комнату вкусный имбирный напиток с мёдом, стоя в дверном проёме и сочувственно на меня глядя. Он будто извинялся за то, что произошло, чувствуя ответственность за преступления своих собратьев. Ещё мне казалось, что он беспокоится о моём грядущем переходе. Это важный этап в жизни каждого человека - многие забывают своё прошлое и начинают с чистого листа, с более просветлённым и гармоничным сознанием. А кому-то и вовсе не удаётся выжить под давлением озаряющего Знания...       Меня удручали мысли о том, что я могу забыть папу и Бона. Но остаться в нынешней вехе было страшнее. Я считала дни до знаменательного события и ожидала его всем сердцем.       Когда в окне показались люди в униформе, мысль о переходе болезненно вспыхнула в голове и остановилась комком в горле.       Мы с отцом спешно спустились к полицейским. - Добрый вечер! - грубо начал уставший голос. - Отдел полиции по делам пимеев. Мы занимаемся поисками двоих представителей подневольного народа, разной гендерной принадлежности.       Отец решил продемонстрировать свою ознакомлённость с вопросом: - Да, мы слышали с утра по телевизору... - Мы подозреваем, что вы и раньше всё слышали. - перебил его полицейский. - Сегодня в три часа дня в медицинском центре был обнаружен один из пропавших пимеев. Персонал описал человека, который его туда привёз - Вы идеально подходите под описание. Вы, - мужчина покосился на открытый гараж, - и Ваша машина.       Кажется, на лице папы не дрогнул ни один мускул. - Действительно, я привёз раненого пимея в больницу, когда нашёл его в плачевном состоянии недалеко от своего дома. Никогда бы не подумал, что он как-то относится к утреннему сюжету в новостях. - Мы должны проверить Ваши показания.       Полицейские прошли в дом и осмотрели каждый уголок. Заглянули и в подвал. Затем они с раздражением достали переносной ридер и потребовали карту отца.       Алиби было гладким. После пикника на траве папа будто бы обходил дом, чтобы собрать опавшую листву. На тротуаре был найден истекающий кровью пимей, и следом оперативно передан в руки медицинских работников.       Я едва не молилась, чтобы после проверки папиной карты полицейские ушли. Но они попросили карту Бона, а затем и мою. Мемори Бона также не показалась подозрительной, а на моей они надолго задержали взгляд. Белые пятна, битые и пиксельные фрагменты дали повод думать, будто воспоминания стёрты намеренно. Россыпь пикселей кровавого цвета казалась наиболее странной. Справка из больницы имени святой Анны о том, что я прохожу курс лечения, не отвела подозрений.       Когда один из полицейских достал наручники и попросил пройти с ним в машину, холодный ужас накрыл меня с головой. Даже если в итоге признают, что я невиновна, подозрение в совершении преступления не позволит совершить переход. Я смотрела на происходящее будто через мутное стекло и не понимала, что делать. Отец растерянно переминался с ноги на ногу, но не мог придумать, как повлиять на ситуацию. Его доводы не срабатывали. Полицейский стал нетерпеливо подталкивать меня к выходу.       В голове носилась мысль о том, что моя жизнь сломана. С трудом пытаясь сдержать слёзы, я повернулась к двери.       Внезапно Бон зашумел и дёрнул полицейского за руку, забыв о том, что пимеям категорически запрещено без веской причины дотрагиваться до людей.       Полицейский с презрением достал электрошокер, но Бон стал знаками просить прощения. Он вытащил свою мемориальную карту и протягивал её полиции.       Мужчины переглянулись. Им было нечего смотреть на карте Бона - они уже её видели. Но в его жестах сквозила такая отчаянная настойчивость, что они, усмехнувшись, взяли её и ещё раз вставили в ридер.       Отобразившиеся на экране воспоминания заставили нас оцепенеть. Одиннадцать дней назад Бон, угрожая ножом, завёл троих своих сородичей с фабрики в отдалённый угол городского парка. Прохожих в поздний час не было, и он смог без лишнего шума совершить кровавое преступление.       Отец, глядя на эти кадры, становился всё бледнее и бледнее. Он знал, что у пимеев есть только одна индивидуальная карта на всю жизнь. Переписать воспоминания силой мысли просто невозможно, это ещё никому не удавалось... Он знал! Он был экспертом в области мемори-программирования!       Полицейские тоже остановились в недоумении. Однако теперь у них в руках оказалась очевидная улика, и им больше ничего не нужно было. Они сняли с меня наручники и достали нож, чтобы врезать чип преступнику. Это делалось в целях дополнительной безопасности - на случай, если задержанный решит сбежать. Чип был устроен таким образом, что вытащить его полностью уже не было возможности.       Заливаясь слезами, я смотрела, как брызнула кровь Бона. Точь-в-точь россыпь пикселей на моей мемори. Его повели к машине, и я выбежала следом.       Выразительные голубые глаза в последний раз взглянули на меня с теплотой и бесконечной преданностью. Первый раз в жизни я была готова пожертвовать своим переходом, чтобы восстановить справедливость. Но было поздно.