И какова же тьма

      Гражданская война заставила нас пролить слишком много слёз и крови. Вот уже несколько лет мы просыпались, чтобы узнать, что ещё одного из наших друзей или братьев не стало этой ночью. Боль от утрат была ощутимой, физической. Иногда я сомневалась, кому было больнее: тех, кого смертельно ранили, или их близким.       И если бы убивали всегда наповал, было бы даже проще. Кто-то продолжал мучиться от травм и ранений - их ад не утихал ни днём, ни ночью.       Я была в их числе. Осколки стекла, поразившие ноги и живот, при каждом движении вызывали острую боль - а тех, кто вызвался бы их вынуть, в нашем поселении не осталось. С нами жил один лекарь, но он был... отнюдь не хирургом.       Старик Аронх пришёл к нам всего месяц назад, в разгар боевых действий. Это казалось очень странным на фоне того, что почти все жители уносили ноги из этих мест. Их не останавливал даже беспросветный обстрел на дорогах: шанс остаться в живых был всё-таки выше, чем в эпицентре сражений.       Когда-то и мы с семьёй мечтали навсегда уехать, но только не успели. Смерть стёрла с лица земли слишком много любимого и дорогого.       Едва появившись в наших краях, Аронх стал пользоваться почтением выживших местных жителей. Казалось, он помогал, залечивая душевные хвори. Его методы были радикальными, но на войне ни с кого пылинки не сдувают. Старика называли "проводником": он помогал умирающим безболезненно уйти из жизни. Странным было то, что после процедуры Аронха родственники и друзья почившего не испытывали практически никаких мучений. Утирали слёзы - и вперёд: обороняться, добывать пищу. Лекаря считали умелым психиатром, ибо кто ещё способен избавить людей от чувства тяжелейшей утраты?       Как бы скептически я ни относилась к старику, однажды болью накрыло так сильно, что терпеть больше не было сил. Погиб один из последних друзей, мои молитвы за которого возносились к небу без остановки. Но всё было бессильно против крошечного куска металла - и жестокости человеческой.       Осколки в моём теле высасывали последние силы. Я понимала, что не справляюсь. Видя моё отчаяние, оставшиеся в живых родственники не стали сильно протестовать против моего желания уйти. Они и сами подумывали о том, чтобы прийти к Аронху на последнюю в их жизни беседу.       В то серое утро, затянувшее небо молочным туманом, я в сопровождении близких приковыляла к старику. Его белоснежные волосы и прозрачные голубые глаза были под стать погоде: равнодушие и бессмысленность. Боль, сменяющаяся апатией, в которой ты уже не можешь различить ни хорошего, ни дурного. Только туман - и вечный сон...       Аронх не стал ничего расспрашивать. К нему приходили с одним и тем же. Он лишь жестом пригласил лечь на узкую деревянную кровать, на которой провели последние мгновения десятки людей.       Превозмогая боль, я растянулась на койке. Старик дал знак, чтобы я напоследок попрощалась с близкими. Они стояли у входа и, не отрываясь, смотрели на нас, не в силах сдержать слёзы.       Я лишь взглянула на них в ответ с твёрдой решимостью - и закрыла глаза.       Поначалу никаких особых ощущений не было. Руки Аронха двигались над моей головой, создавая гипнотизирующий шелест. Темнота, в которую погрузилось моё зрение, постепенно наполнялась белым цветом. Внезапно конечности начали неметь, будто в тело вкололи наркоз, и он действовал. Я чувствовала удивление, когда отнялись руки, ноги. Раны от осколков переставали болеть. Но в тот момент, когда онемение затронуло грудь и голову, я по-настоящему испугалась. Попыталась открыть глаза - но было уже слишком поздно.       Не погружаясь в сон, не теряя сознания, я как будто впечатывалась в безграничную липкую субстанцию. Она была холодной и тяжёлой, горячей и жидкой - она была повсюду. Меня как будто вытолкнули из собственного тела, сжали до размера муравья и окунули в пространство, которое невозможно было описать или с чем-то сравнить.       Происходящее в реальности теперь виделось через огромную кривую воронку. Старик Аронх, его пыльная комната и лица родных - всё казалось галлюцинацией.       Явью для меня теперь стал этот поток, не причинявший боли, но и не приносивший радости. Я сама виделась себе в нём белым фантомом, похожим на медузу или свернувшийся в кипятке белок. Мне уже не было больно - я просто силилась понять, куда попала. Сознание не померкло, как хотелось верить. Оно лишь обострилось. Лишние, мешающие мысли ушли, и я слышала себя так отчётливо, как никогда прежде.       Счёт времени был потерян. Мысли уже наскучили и начинали надоедать, как вдруг я увидела в потоке какие-то предметы. Один из них был похож на табличку, на которой было что-то выскоблено едва ли не ногтями. С усилием продвинувшись в густой жиже, я схватила её. Основной текст было почти не разобрать, но одна фраза, как будто не дописанная, отчётливо выделялась среди остальных. Возникало ощущение, что её выцарапали в большой спешке. Кажется, автор был охвачен страхом или паникой - резкие глубокие царапины ужасали.       Странная надпись гласила: "Я УСПЕЮ БО... я бы успел написать". Очевидно, недописанное "БО" означало "БОЛЬШЕ", и автор о чём-то серьёзно сожалел. Не выпуская табличку, я задумалась... Около недели назад погиб мой знакомый, вечно спешащий молодой человек, с которым мы учились в одном классе. Перед глазами пролетели совместные занятия, кафе после уроков, его записки... Записки! Тут меня осенило: ещё раз взглянув на надпись, я попыталась рассмотреть почерк. Подчёркивание под "Ш", дополнительная дуга внутри "а"!!! Не оставалось сомнений, что это писал он. Но как такое возможно? Неужели души способны общаться после смерти, и друг моего детства передал мне послание?       Напрягая зрение, я попыталась вырвать из смазанного текста ещё хоть что-то, но безрезультатно. Кажется, в ранние годы ему действительно нравилось писать забавные истории и стишки в длинных записках. Но это всё давно в прошлом.       Всколыхнувшая сознание мысль не давала покоя. "Я успею"... Мы так надеялись отдохнуть от боли и всякого движения на этом свете, просто уснуть. Но оказалось, что наше сознание и энергия никуда не уходят, они остаются вариться в этом глобальном бульоне, из которого нет выхода.       Проходили часы, сутки или даже годы. Я перестала что-либо понимать, воспоминания путались, мысли сводили с ума. Иногда мимо меня проплывал какой-то мусор, но никаких следов человеческой деятельности на нём не было.       Мне казалось, что внутри меня нагревался ядерный реактор. Если бы только ему дали волю - он был бы способен вылиться в любую деятельность. Подружиться с миллионом людей, обойти пешком всю планету, выучить все языки мира. Всё было теперь под силу, когда ничего уже не имело смысла.       И тогда меня начало накрывать настоящей паникой. Осознание того, что из-за своей ошибки я буду вечно плавать посреди мусора, сгорая от собственных мыслей, не имея возможности уснуть или отстраниться от внутреннего голоса, было более чем кошмарным. Я попала в настоящий ад - в полной уверенности, что обратной дороги нет.       Однако жгучее отчаяние заставило меня попытаться дёрнуться, приложить усилие, выбраться из пучины. Это было похоже на то, как если бы я там, на земле, пыталась сдвинуть гору. Безумно и бесполезно. Ещё никогда я не напрягалась так сильно: перед глазами стояло алое марево, воды потока темнели и искрились. Внезапно воронка, соединяющая меня с миром живых, вновь приоткрылась. Последним, что я видела в ней перед окончательным погружением, было лицо моего родственника, договаривающегося с Аронхом о повторении процедуры - только на этот раз с ним самим. Но это было уже много веков, тысячелетий назад. Я помнила это лишь потому, что надо было хоть что-то вспоминать, чтобы окончательно не сойти с ума.       Я продолжала напрягаться всем своим существом, и воронка понемногу становилась шире. С каким-то счастливым безумием я обнаружила, что меня вытягивает наверх. И вот уже я влетела обратно в онемевшее тело, которое казалось чужеродным, мертвецки холодным и неповоротливым гигантом.       Моё тело всё так же лежало в комнате Аронха, только уже не на койке, а на полу у стены. Вероятно, его временно положили сюда, чтобы через некоторое время вернуться с гробом и похоронить.       В комнате никого не было. Тело отказывалось меня слушаться, но через какое-то время я уже смогла поднять голову. Затем села и, теперь уже с радостью вспоминая боль от осколков, постепенно смогла встать.       Медленно двигаясь к выходу, я заметила висящее на двери зеркало. От испуга сердце замерло, но через пару мгновений я осознала, что в отражении вижу себя. Синеватая кожа, мешки под глазами. Серые губы, правый глаз наполовину закрыт.       Но, клянусь, всё это не имело никакого значения в сравнении с сумасшествием вечной бездны, которая едва не затянула мой рассудок.       На пороге встретился соседский мальчик. Увидев меня, он остановился как вкопанный, затем в ужасе вскрикнул и, оглядываясь, побежал в сторону дома.       Почему-то я была уверена, что встречи с живыми не сулят мне сейчас ничего хорошего. Торопясь изо всех сил, на своих ватных ногах я устремилась к разрушенному зданию, которое прежде было гостиницей. Входная дверь оказалась открытой. Я прошла по коридору, дёрнула дверь одного из номеров и спешно закрыла её за собой. Ручка развалилась у меня в руках. Я боялась, что за мной придут - но не солдаты, не враги. Главная опасность теперь исходила от Аронха. Седовласый старик казался воплощением дьявола, проводником в ад.       Моё тело упало на кровать, пока я силилась снова его почувствовать. Было решено пару минут восстановить силы, а затем пробраться к родным и всё-таки уговорить их бежать. Ни боль, ни страх меня теперь не останавливали. Я точно знала, что мы выберемся. У меня были слишком большие планы на жизнь.