И какова же тьма

      Рукописные труды Петра Аркадьевича Калядина были ровно в той степени ужасны, в которой напечатанные им же монографии – ясны и монументальны. Он был лингвистом от Бога, – заламывали руки коллеги. Он был самым любимым отцом, – утирала слёзы дочь Анна. Он был дедушкой, с которым я так и не познакомился, – выводил на листе в косую линейку семилетний внук Алакрес.       В учительской пошушукались и решили: кавказские корни. Нос с лёгкой горбинкой и густая тёмная шевелюра казались тому подтверждением. Запомнить странное имя оказалось решительно невозможно, и уже к октябрю в копилке прозвищ первоклассника набралось добрых два десятка вариаций: от Аладдина до Куролеса. В конце концов мальчик стал просто Алом. Для всех, кроме матери – та была непреклонна.       Ребёнок появился на свет за сутки до того, как достопочтенный Пётр Аркадьевич испустил свой последний вздох. Анна едва успела примчаться к смертному одру с младенцем на руках, заклиная благословить внука и дать ему имя. В последние месяцы дед говорил довольно несвязные вещи, напоминающие то ли старославянский, то ли древнеиндийский («Индо еным муше тишил, сенот шив?»), однако Анну это не остановило. В качестве последнего жеста любви и почтения она велела записать в свидетельстве о рождении единственное слово, которое её отец вымолвил, взглянув на малыша. Алакрес.       Не менее вычурными словами оказались исписаны кипы тетрадей на старой даче Петра Аркадьевича. По крайней мере, их считали бы вычурными, если бы вообще могли прочитать. Учёный совет приехал почти в полном составе, погостил дня три, покачал головой и уехал, так ничего с собой и не забрав. Развёл руками даже университетский графолог: слов десять, кажется, определил, но ни одно из них не имело смысла.       Анна проводила гостей, решительно хлопнула дверью и взяла дело в свои руки. Тетради перевезли в городскую квартиру. Уложив сына спать, она каждый вечер бежала к письменному столу – разгадывать отцовские каракули. Для него это ведь имело смысл, – думала она. Даже вконец выжившие из ума учёные просто так бумагу не марают.       Спустя семь лет безуспешных трудов Анна оказалась близка к тому, чтобы признать своё поражение. Она получила уже третье лингвистическое образование, и всё без толку. Деньги, отложенные на отпуск, уходили на бесконечные консультации и экспертизы. Осознавая смутное желание хоть как-то сменить обстановку, Анна решила съездить с сыном на отцовскую дачу – так сказать, родину мучавших её рукописей.       Алакресу понравилось жить за городом. Он гонял соседских кур, целовался с бродячими кошками, возился с местной ребятнёй. Они играли в дочки-матери и казаки-разбойники, и родители никак не могли нарадоваться забытым на полках гаджетам.       В один июльский полдень Анна услышала на чердаке какой-то шум. Она знала, что иногда там снуют мыши, но сейчас шуршание звучало иначе. Подойдя к окну, она позвала Алакреса, который обычно играл со своей деревенской компанией возле дома. Мальчик не откликался.       Тогда ей всё стало ясно. Сыну запретили подниматься на пыльный чердак с прохудившимися половицами – по крайней мере, до ремонта. Но слушаются ли дети родительских запретов?..       Анна поднялась по лестнице – и замерла в дверном проёме. Алакрес хихикал, разглядывая что-то в облупившемся зеркале у противоположной стены. В руках он вертел разноцветный кубик и большую металлическую юлу. Заметив в отражении маму, сорванец тотчас же принял виноватый вид.       Анна упёрла руки в бока. - Это что за фокусы? Ты же знаешь, что сюда нельзя, а то провалишься. - Прости, мам, у Пети просто мяч улетел на грядку… Нам не во что было играть. - И ты решил порыться в коробке с моими детскими игрушками? - Ну да, - просиял мальчик, - и кое-что нашёл.       На секунду засомневавшись, он спросил: - Это ты сделала смешные надписи?       Анна отрицательно покачала головой. - На юле написано: «Я ем змея». А на кубике – «потоп», – Алакрес повернул игрушку, – «дед», «казак», «око». Все читаются одинаково и в зеркале, и просто так! Мам, а что такое «око»?       Но Анна не ответила. Внезапная догадка прокатилась по ней волной мурашек. Забыв о шатких половицах, она ринулась обратно, вниз по лестнице. - Мам, ну ты чего? – испуганно закричал ей вслед Алакрес. – Я больше так не буду! Можно только эти взять во двор? - Их не было раньше, – бормотала Анна, судорожно разыскивая в комнате телефон, – это всё какая-то шутка.       В галерее хранились фото всех страниц из тетрадей её отца. Дрожащими пальцами Анна нажала «редактировать» и отзеркалила один из снимков. Увиденное заставило её выронить телефон и зажать рот ладонью. Слова, которые она понимала, были выведены не на загадочном древнем языке, а на обыкновенной латыни. Другие – на старославянском, на греческом, на современном русском. Только всё это было написано задом наперёд, в идеальном зеркальном отображении.       Анна стояла посреди комнаты минут десять, поражённая невероятным открытием. Она вспоминала последние слова отца, его несвязные увещевания, её слёзы непонимания и горя, и… Алакрес!       Анна крутанулась на месте, будто в неё ударил снаряд. Её сын всё ещё там, на чердаке – со странными надписями на игрушках и поломанными половицами… Хватаясь за перила и выкрикивая его имя, Анна взлетела наверх.       На чердаке было пусто. Странные скрипящие звуки раздавались со стороны зеркала, в котором её сын ранее рассматривал слова-палиндромы. Ужас накатил на Анну ледяной глыбой, и её ноги подкосились. Она упала на колени, слепо глядя на клочок бумаги перед собой.       Анна попыталась поднять записку, но она раз за разом выпадала из её трясущихся ладоней. Наконец она схватила её – и медленно поднесла ближе к зеркалу. «Протяни руку», – гласила надпись в отражении.       Под пальцами зашевелились какие-то бугорки, будто муравьи пытались выбраться из-под сложенной бумажки. Анна передвинула палец – и сдавленный вопль сорвался с её губ.       На обратной стороне записки появилось ещё одно слово. «Идохв», – отрывисто запульсировало зеркало. «Идохв».