Ворон ворону глаз не выклюет

      Вокруг сгустилась кромешная тьма. В висках пульсировала боль, ушибы противно ныли, царапины добавили завершающие штрихи в общую картину страданий. Несколько томительных секунд Хейд вглядывался в черноту перед собой. Неужели он ослеп? Как Айлин? Нет-нет, бред, с ним не могло такого произойти, с кем угодно, но только не с ним.              Хейд шарил вокруг себя руками, что-то сносил, разбивал. Он нащупал подоконник и рывком раздвинул шторы; за стеклом удалось разглядеть унылый пейзаж Горбов и мутный диск луны, прикрытый облаками. Какое облегчение. Слепота оказалась бы для него выстрелом в голову. Решив самый важный вопрос, Хейд взялся за следующий: где он, собственно, очутился? Из окна виднелся соседний холм, на вершине которого стоял дом призрения. Лучше и быть не могло. Он в чёртовом Муравейнике.              Скрипнула дверь, Хейд прикрыл глаза от ослепляющих лучей света. На пороге замялась юная айрхе, в одной руке она держала поднос, а другой нервно поправила косу, обвитую лентой. На смуглом лице застыла улыбка: «Моё почтение, гость, рада, что вы очнулись. Желаете чаю или архи?» Играть в гостеприимство не было ни времени, ни настроения, потому Хейд прямо спросил, как он здесь очутился. Ответ его огорошил: «Стах-гуай из рода Нуа послал за вами людей». Это прозвучало как скверная шутка.              — Стах? Куда делся Старичок? Он умер?              — Живёт и здравствует, да благословят его путь Великие ханы, и он желал встретиться с вами сразу, как вы придёте в себя. Позвольте, я вас провожу, — манеры гостя, а точнее, их отсутствие, девушку явно оскорбили, но Хейду было плевать. Каким образом в момент между криком гигантской птицы и его пробуждением умудрились влезть люди Стаха? Почему Старичок ждал встречи с ним? Как его до сих пор ничто не убило? Слишком много вопросов.              Муравейник был явлением неординарным. Раньше в этом здании жили строители, которые своим трудом превратили рыбацкую деревушку в первую столицу Тормандалла. После злодеяний Дикой Кэйшес Горбы опустели, и тогда дом облюбовали айрхе. Уже через десяток лет им стало так тесно в его стенах, что кому-то пришла светлая мысль — сделать пристройку, и вскоре обычный дом превратился в муравьиную кучу, которая нарушила пару-тройку Непреложных законов, чтобы не рухнуть под своим весом.              Когда-то и Хейд был частью Муравейника, но хватило его ненадолго: он решил жить по правилам энлодов и терпеть презрение, но лучше так, чем постоянно слышать: «Подчинись» и «Ты нам должен». За время их разлуки Муравейник совсем не изменился: те же разрисованные стены под вкусы живущих здесь семей, те же цветные лампочки над дверями, исполняющие роль вывесок. Узкие проходы, грозившийся вот-вот рухнуть потолок и скрипящие половицы. Дом-урод, в котором Хейд жил, как в клетке.              — Вот так новости. Я совсем из ума выжил, или нас действительно навестил коротышка Морт? — иссохший лысый старикан с круглым животом, будто под халат засунули дыню, приглашающе указал трубкой кальяна на подушки рядом с собой.              — Давно не виделись, Старичок. Выглядишь бодро, как никогда.              По воровской привычке Хейд бегло оценил далеко не скромную обитель самого старого айрхе в Дарнелле, а может и во всей империи. Тот любил окружать себя дорогими, но безвкусными вещами: мудрёные статуэтки и картины в позолоченных рамах смотрелись абсурдно на фоне облупившихся стен, подгнивших полов, прикрытых аляповатыми коврами, да сквозняка, дующего из щелей в старых окнах.              — Чего о тебе не скажешь, малёк. Признавайся, зачем сюда припёрся. Ты же у нас подался в большой город, горел всем доказать, что не из дерьма, коего здесь навалом, вылеплен. И как, доказал? — Старичок щурился хитро, улыбался мерзко беззубым ртом.              — Доказал. Не пойму только, чего ты зубоскалишь, я ведь не своим ходом в Муравейник попал.              — А-ах, так это из-за тебя весь сыр-бор приключился? Какое совпадение. Я думал, что ты с повинной вернулся, с разодранной-то мордой.              — Неужели в Муравейнике что-то произошло без твоего ведома? Хватку теряешь, старость не в радость?              — Я тебя ещё переживу, недоросток — усмехнулся Старичок, неспешно раскуривая кальян. — Единственное, о чём тоскую — это по своим зубам. Есть кашу, срать кашей, не о такой старости я мечтал, да что поделать? Вставишь зубы золочёные — свои же ночью вырвут. Ладно, хватит трепаться попусту. Сыграй со мной в Пьяного рыбака. Не разучился ещё, а? Играют в большом городе в игру бедняков?              Он достал из недр халата кожаный футлярчик и вытряхнул из него кости, посеревшие от многолетнего использования. На их гранях были изображены морские обитатели: кит, акула, тунец, луфарь, сарган и краб, куда же без него.              — Шепни старому, что за дела у тебя с моим младшеньким?              — Никакие, и, надеюсь, такими наши дела останутся.              — Ох, не ври мне, шкет. Люди Стаха принесли тебя и выходили. Между прочим, твои крики слышались во всём Муравейнике и прервали мой послеобеденный сон.              — Крики? — голос Хейда дрогнул.              — Выиграешь — расскажу подробнее. А если проиграешь, то оставлю у себя твой чемодан. Я заглянул в него одним глазком и увидел множество интересных вещиц. Будет что по рукам сбыть.              Старичок собрал шесть костей в кулак, хорошенько потряс и сделал короткий взмах. Кубики шустро поскакали по столу и веером остановились перед Хейдом. Кит, тунец, два луфаря и два саргана. Везёт же дряхлому мешку. Собрав кости, Хейд сделал ход. Акула, тунец, три саргана и краб. Традиция: вечно в первый ход выпадал проклятый краб.              — У малька и лов помельче, — Старичок не упустил возможность поглумиться. — Делаем три заплыва, вываживаем рыбку по два раза. Давненько не выдавалось поиграть, хочу растянуть удовольствие.              Хейд кивнул. Это было даже на руку, у него останется шанс отыграться, если первый заплыв — полный раунд — пройдёт неудачно. Старичок цокнул языком, присматриваясь к костям, и перекинул ненужных рыб. В итоге из комбинации двух китов и трёх луфарей он собрал Большой улов. Переиграть трудно, но возможно. Хейд отложил своих трёх сарганов и перекинул всех остальных, собрать бы хоть Игольчатый ужин, тогда проигрыш выйдет не таким позорным. Увы, выпали акула и два краба. Старичок хохотнул: «С такой любовью краба к тебе лучше собирай Крабовое нашествие. Заплыв прошёл в мою пользу».              — Я удивлён, что ты выбрал своим преемником Стаха. Куда же делся старший сын, как его, Тайн? Он ещё жив?              — Пару лет назад сбежал, поганец, на север. Последний раз его видели около Глотки Предтечей. Лучше бы Тайн сдох, чем подтвердятся слухи, что он присоединился к головорезам.              На этот раз Старичку кости выпали ещё лучше: два тунца, два луфаря и два саргана. Он подмигнул: «А мои сети до сих пор вполне ничего, а?» Хейд задумчиво потёр шрамы на подбородке: ему выпало три акулы, а к ним кит, тунец и краб. Стоит ли пробовать собрать Опасную компанию из акул?              — А как поживает Аяни? Соскучился по бычьим потрохам с фаршированными яйцами в её исполнении.              — Влюбилась в какого-то не то китобоя, не то пирата и сбежала за моря вместе с ним. Ни единой весточки родному па не послала, маленькая сучка, — беззлобно проворчал Старичок. Хейд мысленно порадовался за Аяни: всё-таки она исполнила свою мечту и сбежала от дорогой семейки.              После недолгих раздумий Старичок перекинул кости, но ничего лучше, чем две пары, ему собрать не удалось. Хейду посчастливилось к тройке акул добавить четвёртую, собрав Опасную компанию. Старичок ухмыльнулся: «Так даже интереснее», но злорадства в нём поубавилось. Хейд бросил кости, начав третий заплыв. Кит, тунец, два луфаря, два краба. Опять проклятые крабы! Вся надежда на луфарей — если выпадет ещё парочка, можно собрать Стайных охотников.              — Что ж, глянем, чем море обрадует меня, — азартно прошептал Старичок и сделал ход. Два кита, тунец, луфарь, сарган и краб. — Ого-го, видишь это? Без пяти минут Пьяный рыбак! Молись Великим ханам, если веришь хоть в одного из них, малёк. Из тряпья в твоём чемодане прикажу сшить пиджачок внуку.              Хейд прикусил шрам на губе, отложил луфарей и перекинул остальных рыб. Три акулы и всего один луфарь. Ни одной комбинации собрать не вышло.              — Удача всегда тебя любила, но в этой дыре, видимо, ты потерялся у неё из виду, — Старичок взял лишнего кита, да играючи покрутил между пальцами. Кубик несколько раз отскочил от столешницы и замер в центре стола. Краб. После короткой тишины Хейд рассмеялся, вскоре смех перешёл в хохот. Старичок покраснел от злости и стукнул кулаком по столу, кубик подпрыгнул — и вновь выпал на краба.              — Похоже, лавры любимчика крабов перешли к тебе. Я честно выиграл, верни мне чемодан.              — Хоть сейчас иди к младшенькому и забирай.              «Так и знал, что в игре с самого начала не было смысла», — вздохнул Хейд. Старый пердун всё-таки смог его обыграть.              — Значит, это правда? Ты больше не самая важная шишка?              — Могу я хоть на седьмом десятке уйти на покой? — Старичок улыбнулся своим страшным ртом. — Досада какая, я-то надеялся, ты расскажешь что-нибудь о делах сына. Он такой скрытный мальчик. Вы точно не спелись?              — Нет, — раздражённо повторил Хейд. — Напомню, ты обещал рассказать, как я здесь оказался.              — Говорят, нашли тебя подле местных развалин, орущего до хрипоты и всего израненного. Силком тащили до Муравейника, и кричал ты до тех пор, пока не влили в тебя настой валерианы и не окурили боярышником. Бабы судачили, что в тебя блудный дух вселился, и уговаривали бросить в реку. Навёл ты здесь шороху! Никогда бы не подумал, что орущим безумцем в итоге окажешься именно ты, малёк. Сломал-таки тебя большой город больших людей, ну, признай?              Разговор прервал стук в дверь, и к ним вошла парочка здоровяков. Старичок покачал головой: «Какая жалость, сыну невтерпёж тебя повидать. Если останется чем играть в Рыбака, то заглядывай ещё, малёк». Хейд обвёл взглядом своих провожатых, их лица не лучились дружелюбием. От встречи со Стахом, видимо, не отвертеться.              Он помнил мрачного парня со светлыми и неподвижными, как у мёртвой рыбы, глазами. Дитя бурной связи Старичка и энлодской аристократки, которого опасались все в Муравейнике, один старый Нуа относился к сыну со свойственным ему пренебрежением. До сих пор помнилось, как Стах орал на весь дом, угрожая сунуть руки Хейда в кипящий дёготь, раздробить в пальцах суставы, вырезать веки — как вчера было. Вопрос, помнит ли Стах ту ночь.              Хейда повели по узкой лестнице вниз, на подземный ярус Муравейника. Лампочки на потолке горели через одну, а то и две, аж злость брала от их вида. Как можно не ухаживать за такими нежными приборами? Почему с таким отношением Муравейник всё ещё стоял целым и невредимым, а его квартира сгорела? Пока Хейд тихо кипел от негодования, они спускались все ниже, и тем жарче становилось. Воздух потяжелел от запахов угля и масла. Они пришли в котельную.              Наконец, их путь привёл к массивной стальной двери, рядом с ней было настолько жарко, что по виску Хейда прокатилась капля пота. Из котельной послышалось гулкое эхо мужских голосов:              — Гладко стелешь, но кое-что мне в твоих словах не нравится. Я был — вот сам, всей своей персоной, — на кондитерской фабрике Гаруспика-гуая. Более того — общался лично. Его бы оскорбило одно только предположение, что он укрывает Левиафанов. Гаруспик-гуай прячет ублюдков ничуть не лучше, но те хоть свои, родные. Не червивые. — Раздался лязг. — А вот ты мне брешешь. Это расстраивает. У меня, знаешь ли, душа, сука, трепетная. Обидеть — как два пальца оплевать. Зачем ты меня обижаешь? — Лязг.              — Прошу вас, остановитесь!              — Да вроде мило болтаем, разве нет? Па всегда говорил: любое дело решай сразу, не откладывая на потом. Па мужик умный, иначе не смог бы прожить больше шестидесяти лет. А ты сможешь протянуть хоть половину?              Лязг.              — Я рассказал всё, что знал, клянусь!              — Ох, клятвы. Пустые слова — вот что такое клятвы. Дёрганье собеседника за ниточки. Факты, правдивые факты — вот что я хочу слышать. Неужели так сложно?              Удар. Тишина. Громилы переглянулись, один из них несмело открыл дверь и затолкал Хейда в душное помещение. У стен выстроились чугунные котлы, на их массивных боках виднелись желтоватые цифры этажей. Местами краска облезла, открывая ржавчину, а кое-где, наоборот, надписи выглядели свежими. Трубы напоминали змей, когда шипели паром, трещали угли в топках, пламя лизало стальные колосники. Железные сердца Муравейника работали без сна и отдыха. Как и люди, что собрались в этом помещении.              — Ну надо же. Сегодня день грёбаных чудесных встреч, — Стах пригвоздил Хейда к месту своим мёртвым взглядом. — Ребята, только не говорите мне, что именно эту крысу вы нашли у руин. — В ответ было закономерное молчание. — Вы разываете мне сердце. Что за день полный разочарований.              Энлодская кровь дала о себе знать: Стах вымахал на две головы выше обычного айрхе, его кулаки напоминали кузнечные молоты. Льняная рубаха казалась пятнистой, так сильно её заляпала чужая кровь. Раньше этого человека в шутку дразнили «Страшным Стахом», и с годами кличка заиграла новыми красками. Вот как понять, он ещё злится или нет? Помнит или нет?              Один из помощников чистил инструменты, которые больше подошли бы мяснику. Рядом, на прикрученном к полу стуле, размяк юноша с окровавленными руками: на пальцах не хватало ногтей. Всё лицо, каждый доступный взгляду участок его кожи покрывали кровоподтёки. Ждала ли Хейда подобная участь?              — Бедолага, да? — Стах заметил его долгий взгляд в сторону жертвы. — Но ты его не жалей, не надо. Он — Левиафан, пробрался к нам, как червь, и разъедал мозги людям. Уже треть Муравейника подалась на север, в ряды этих уродов. Мой брат тоже не устоял. Глупый, глупый Тайн! Так очернить честь славного рода Нуа не смог бы даже я при всём старании.              Хейд отвёл взгляд от пленного Левиафана — в последнее время от вида крови ему становилось нехорошо. Широкая ладонь Стаха легла на его шею и настойчиво потянула к соседнему стулу. Он рыкнул: «Сядь», и Хейд сел.              — Рад тебя видеть, Морт. Честно, — Стах улыбнулся, он почти ласково взял исцарапанные котом руки и привязал их ремнями к подлокотникам. — Много лет искал, старался, но умеешь ты прятаться, признаю. Поэтому с тобой никто не играл в прятки — хрен найдёшь, крысу эдакую, — проверив надёжность креплений, он глянул исподлобья прямо в глаза Хейда. Тот ещё держался. Ужимки Стаха — не самое страшное из увиденного за сегодня.              — Как жаль, что ты действительно крыса, Морт. Не будешь отрицать? — голос Стаха плавно менялся, становился угрожающим. Помощник протянул начищенный секач, и Стах провёл пальцем по широкому лезвию. — Я всегда хорошо к тебе относился, правда. Ты, как и я, блевать хотел от местных правил, да ещё истории рассказывал интересные. Хоть все они и оказались враньём, как я потом узнал, но это ладно. Не самое страшное разочарование из тех, что ты мне принёс.              — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — спокойно ответил Хейд. Стах больше не улыбался.              — Не так уж ты и стар, чтобы страдать провалами в памяти, — он резко склонился над Хейдом, почти стукнулся с ним лбами. — Камея с профилем моей матери. Из красного и зелёного сердолика, с изумрудными и гранатовыми камешками, размером с крошечную росинку. Ты украл её у па, ублюдок.              Всё-таки помнит.              — Камея? — с натугой переспросил Хейд. Сложно было держать невозмутимое лицо, когда его обжигало гневное несвежее дыхание. — Аяни часто хвасталась, что Старичок оставит камею ей в приданое. Твоя сестра, скорее всего, прихватила её с собой, когда сбежала из Муравейника.              — Сорока-белобока, — протянул Страшный Стах тем самым тоном, от которого внутренности связывались в узел. Край секача коснулся пальца Хейда. Малейшее усилие — и польётся кровь. — Крадёшь ты с такой же лёгкостью, с которой ложь свою поёшь?              — У Старичка в закромах можно было найти вещи гораздо ценнее, чем камея, — Хейд неотрывно следил, как нож пересчитывает кончиком лезвия пальцы на его правой руке. — Это для тебя она дорога, как память о матери. Захоти я обокрасть твой род, то обратил бы внимание на рыбку покрупнее.              Секач с противным стуком вонзился в подлокотник между пальцами Хейда.              — Врёшь! Я видел всё своими глазами и верю им больше, чем лживым словам твоего поганого языка. Неспроста ты свалил из этой дыры: боялся, что я тебя сдам или доберусь до твоей шеи лично. Не зря боялся, Морт! — Стах сжимал кулаки, не в силах сдержать закипающую злость. — Всё о тебе, гнида, знаю. Стоило главной Сороке пальцем поманить, так сразу дёру дал. Кто предложил принести камею в качестве вступительного дара? Та злобная сучка в очках? Или сам додумался? Да конечно, сам, уж ты-то знал, что камея — единственная стоящая вещь из всего мусора, который собрал па.              Хейд сжался, готовый к тому, что его сейчас ударят — в лучшем случае. Стах успокоился подозрительно быстро. Вновь приблизился, сел перед Хейдом на корточки. Положил руки ему на колени. Уставился своим выворачивающим душу взглядом.              — Знаешь, что самое обидное? Мне никто не поверил. Па до сих пор уверен, что я прикарманил камею, чтобы сестре не досталась. Его не убедил даже твой побег. «Ну надо же, у недомерка отросли яйца строить свою судьбу среди белорожих, может, когда-нибудь и у тебя отрастут», — передразнил Стах отца. — Вот как можно быть настолько тупым, а, Морт? За что ты только нравился моему па? А ответил такой подлостью, паскуда.              Стах вытащил нож из подлокотника и играючи подкинул в руке.              — Я понимаю, как всё выглядело со стороны, но…              — Ни единого. Сука. Слова, — секач ткнулся в нос Хейда.              — Ты всегда бесился от одного моего существования. Думал, что мне досталось всё внимание Старичка, предназначенное тебе — вот и вцепился в удобный повод отыграться, — спокойно заметил Хейд, а у самого рубашка на спине промокла насквозь. — Взгляни правде в глаза. Я не крал камею. Что за чушь про вступительный дар? Я с семейкой Мугнус дружил задолго до того, как пришёл в Муравейник, от меня не требовали символических жестов. Не знаю, куда делась камея, но отвечать шкурой за чужие грешки я не хочу. Своих хватает.              Под конец Хейд начал говорить быстрее, чем стоило бы. Он всё-таки не железный. Главное — не дрожать. Ни голосом, ни телом.              — Сдалась мне твоя вшивая шкура. А вот пальчики, пожалуй, пригодились бы, — Стах надавил лезвием на одну из царапин на пальце, оставленных котом. Рана налилась кровью, стала глубже. Хейд шумно втянул носом воздух и замер. Он должен сидеть смирно. — Мой па — любитель собирать зубы. Как думаешь, может, мне собирать пальцы? Из них вышло бы недурственное ожерелье.              Лезвие вонзилось ещё глубже, Стах повёл секачом дальше по царапине, разрезая мясо с пугающей лёгкостью. Хейд закусил щёку изнутри. Ничего, ничего, в жизни ему прилетало куда сильнее. Выдержит.              — К твоему образу бы подошло, — процедил он сквозь зубы.              Стах безучастно наблюдал, как кровь стекает по коже и высыхает на подлокотнике тёмными пятнами. Вздохнул с неподдельной грустью:              — Сорока-белобока, знаешь, что делает нашу встречу особенно отвратительной? То, что нет у меня права на ожерелье из твоих пальцев. Закрыл бы навек в этой котельной, да ждут тебя наверху. А я, знаешь ли, человек слова. В отличие от таких паскуд, как ты, своих друзей не подвожу. — Нож оставил руку Хейда в покое. — Я здесь закончил. Отдайте крысу амойлаху, да проследите, чтобы не сбежала по пути.              Поиграл, как кошка с мышкой, отделаться после такого одним порезанным пальцем — считай, повезло. Кем же был этот «амойлах», ради которого Страшный Стах держал в узде свою кровожадную натуру? Неужели птицевод?              Хейда вывели из Муравейника в холодную ночь и потащили в сторону центрального холма. Как ни старался, он так и не смог разглядеть тот продолговатый купол, который оказался гигантской птицей с черепом вместо головы. Неужели всё, что он видел днём, было помутнением разума?              Громилы поднялись до кирпичной арки у входа во дворец и застыли как вкопанные, будто упёрлись в невидимую стену. Пленника они отпустили, пригрозив: «Учти, многие видели твою рожу, вздумаешь сбежать — далеко не уйдёшь», и указали путь. Наконец-то Хейда больше никто не лапал, какое облегчение. Он услышал приветственное «кар» от грача с кривым клювом, который сидел на самой вершине арки и внимательно наблюдал за гостями.              Легко было понять, почему жители Горбов считали руины проклятым местом. На этой земле Хейд чувствовал себя уязвимо и тревожно, каждый шаг давался с трудом, будто сама земля сопротивлялась ему, не желая, чтобы её тревожили. Внутри так всё и вопило: «Брось, убегай!» Но он не мог. Громилы, как и обещали, пасли его у арки, а сил на побег не осталось.              Хейд всматривался в обломки вокруг себя, и перед его глазами разворачивалась история, застывшая в камне. Громадные известняковые глыбы, образующие купол, остались с тех времён, когда материк всецело принадлежал дейхе. Строили буквально на века. В детстве Хейд пытался залезть внутрь купола и подсмотреть, что за секрет дейхе был спрятан под ним, но не нашёл и маленькой лазейки.              Вокруг купола сохранился остов из кирпича — память о тех годах, когда это место служило резиденцией императорской династии Хоррусов. Власть Серебряных мурен рухнула так же внезапно, как их жизни, когда Альма Кэйшес свела с ума всех жителей Дарнелла. Чокнутая баба устроила самую жестокую резню в истории Тормандалла, после которой и появилась Квадранта. Говорят, её кровавый марш начался как раз с этой резиденции.              После падения Хоррусов здание несколько десятилетий служило приютом, а позже стало психлечебницей: так появились два крыла, до сих пор неплохо сохранившиеся. Давний пожар уничтожил всё богатое наследие, остались только обломки и зловещие легенды о бестелесных голосах, что кричали в ночной тьме.              Запах гари остался в этих камнях навечно. Он въедался в кожу, волосы, пропитывал лёгкие, пока Хейд поднимался на второй этаж, как ему и сказали. Неужели птицевод мог жить в подобном месте? Он точно ненормальный. И как с ним себя вести? Угрозы едва ли произведут впечатление на человека, который жил за пределами Законов… Но слова — единственное оружие Хейда. Может, проявить всю силу своего обаяния и попытаться набиться в друзья? А вдруг птицевод решит посадить Хейда под замок и силой выбить, куда пропал обещанный Дар? Как ни посмотри, все расклады выглядели дерьмовыми.              «Соберись. Ты справишься. Уболтаешь как-нибудь», — дав себе такую установку, Хейд решительно открыл дверь.              Логово могущественного ведуна выглядело убого и запущено: повсюду белели пятна от птичьего помёта, стены были утеплены старыми замызганными коврами — судя по аляповатому виду, взятыми из запасов Старичка, — а половина окон была забита досками.              «Да после жизни в таком свинарнике любой свихнётся», — поморщился Хейд. Руки аж зачесались от дикого желания пройтись хотя бы разок метёлкой.              Старые половицы скрипели под ногами, предупреждая о каждом шаге гостя. Но куда подевался сам хозяин комнаты? Хейд подошёл к письменному столу, заваленному всякой всячиной: объедки, пустые баночки из-под чернил, пучки перьев и высушенных трав… Всё можно разом смахнуть в мешок и выкинуть на помойку. Однако среди хаоса выделялся один предмет: на столе лежал пухлый журнал, из которого торчали закладки. Хейд потянул за уголок чёрной кожаной обложки, и с трудом разглядел в темноте заголовок на первой странице: «Запись № 1».              Грач шумно приземлился рядом и каркнул.              — Не нравится, когда копаются в твоих вещах? Так приди и останови меня.              — Я здесь, — послышался гулкий возглас.              Хейд пригляделся к источнику звука, но увидел лишь платяной шкаф. За его дверцами нашёлся секрет — пролом в стене, он вёл прямиком внутрь таинственной куполообразной постройки дейхе. Так лазейка всё-таки была! Стало обидно, что Хейд не нашёл её сам.              — Не думайте, что я рискну спускаться к вам в такой темени! — крикнул Хейд во тьму. Эхо гулко наполнило купол.              — Мне… нужна твоя помощь. Прости, — донеслось снизу. Словно почувствовав сомнения Хейда, голос добавил: — Я рад, что ты пришёл. Боялся, вдруг после встречи с Предвестником ты… выгоришь. Я с большим трудом смог его отпугнуть. Думал, всю ночь придётся проваляться здесь. Я… ног… не чувствую. Помоги мне подняться. Пожалуйста.              Умел ведун давить на жалость. С другой стороны, раз он настолько слаб, то вряд ли сможет навредить. Держась за стену, пористую на ощупь, Хейд спустился по ступенькам, выложенным из кирпича — того же самого, из которого был построен дворец. Так Хоррусы знали про дыру в куполе, или сами её проделали?              Воздух был спёртым и пыльным. Внизу шаги заглушали ковры, ими всё устлали даже здесь. Птицеводом оказалась куча тряпья, окружённая инсталляцией из чадящих канделябров и зеркал в поломанных рамах. Он был замотан во что-то, похожее на дорожный плащ, покрытый перьями всевозможных птиц.              — Ну… здравствуй? Мне жаль, что я утруждаю тебя. Сам не ожидал оказаться в таком… положении.              Хейд внезапно осознал: ведун сейчас тоже напуган. Его состояние не было притворством, а значит он полностью зависел от прихотей своего гостя. Или это проверка такая? Лучше не расслабляться. Когда он опустился на колено, птицевод застыл, но не отстранился. Аккуратно закинув его руку себе на плечо, Хейд помог ему встать на ноги. Вдвоём они медленно поднялись по лестнице, шаг за шагом, и наконец Хейд усадил свою ношу в кресло-качалку.              — Нагрей… воды, — пошептал ведун, как на последнем издыхании.              Хотелось огрызнуться, что Хейд сюда пришёл не нянькой работать, но он сдержался и молча растопил костровую чашу. Когда пламя начало лениво разгораться, он смог как следует разглядеть злосчастного повелителя птиц. Им оказался айрхе неопределённого возраста: ему могло быть как двадцать, так и солидные сорок лет. А может, и все пятьдесят — его неухоженная борода и стянутый на затылке хвост казались полосатыми из-за множества седых прядей в чёрных волосах. Впервые Хейд не смог определить возраст кого-то из своего народа, обычно это энлоды попадали впросак: для них все айрхе одинаковые, кроме младенцев и таких съёжившихся картофелин, как Старичок.              Под перьевым плащом ведун носил ещё более странный наряд: бурый гамбезон и накинутое поверх него чёрное сюрко с серебристым кругом на груди. В каком музее он откопал это старьё, в Губернаторском? Ещё бы кольчугу на себя нацепил, чудак. Или панцирные доспехи, как ходили во времена Дикой Кэйшес.              — Не таким я вас представлял, — признался Хейд и передал кружку с нагретой водой. — И нашу встречу тоже.              Ведун взял со стола один из травяных пучков и покрошил листья в кружку, зажатую между колен. Подождал немного и осторожно отпил. Лицо, искривлённое в болезненной гримасе, потихоньку разгладилось.              — Я тоже по-другому всё представлял. Не ожидал, что наша встреча состоится так скоро... и что вообще состоится.              — Неужели вы планировали до конца жизни за мной птиц посылать? — Хейд почувствовал, что настал удачный момент для допроса.              — Нет, конечно, — прозвучало, однако, не слишком уверенно. — Но что мне оставалось делать? Пришли я с голубем послание: «Давно не виделись. Это я, Айра, рад знать, что ты тоже жив. Заходи как-нибудь в гости, выпьем чаю», готов поспорить, ты бы сжёг записку и посчитал меня плохим шутником.              — ...Что?              — Хотя, может, и стоило попробовать, но написать не так в лоб? — птицевод задумчиво уставился на грача, который сидел на подоконнике и ковырялся клювом в перьях. — Я ведь действительно варю прекрасный чай. Но я не очень… хорош в приглашениях. Мне редко удаётся поговорить с кем-нибудь. Уже и забыл, как трудно облекать мысли в слова. Прости, если что-то скажу не так, ладно?              — Да заткнись ты! — Хейд треснул кулаком по столу. Ведун замолк и тут же сник, дав наконец вставить слово. — Айра? Серьёзно? Ты — Айра?              — С утра им был. Вроде. В последнее время всё труднее… себя… осознавать. Не знаю, как сказать точнее. — Ведун торопливо хлебнул из кружки. — Увидев тебя впервые, я тоже засомневался: «Хейд? В этом городе?» Ты так ненавидел Дарнелл. Столько раз твердил: «Вот пройдёт зима — и мы уедем».              Бред какой-то. Бред! Очередная паршивая галлюцинация. Мёртвые не возвращаются. Ни один беззаконник не может нарушить этот Закон.              — Что ты такое? — Ведун охнул и выронил кружку с недопитым чаем, когда Хейд схватил его за высокий воротник гамбезона. — Что ты, мать твою, такое?!              Глаза у птицевода были жёлтые, как у зверя. Редкий цвет для айрхе. Мать говорила — в отца.              — Понимаю, тебе сложно поверить, — ведун неловко улыбнулся и коснулся плеча Хейда. Тот вздрогнул, как от удара током, и отскочил обратно к столу. — Сам не меньше недели мучился в сомнениях. Если бы не шрамы… Я проверял, подсматривал воспоминания во снах. Надеюсь, ты не злишься? Я сильно не лез. Правда. Только хотел убедиться, что ты не стал одним из… этих. Левиафанов.              — Ты лез в мои сны?              Хейд не знал, что делать со всеми открытиями. Ему то хотелось накинуться с криками: «Закрой пасть и прекрати врать!», то из глубины души раздавался робкий, полный надежды голос: «А вдруг всё-таки?», то хотелось сбежать в ужасе, потому что если это правда…              — Выходит, все мои грёбаные кошмары — твоих рук дело?              — Ты их помнишь? — ведун уставился на него с обезоруживающей растерянностью. — Ох… неловко вышло. Я не хотел. Ты не должен был ничего помнить. Может, всему виной кровные узы? Или близость Дара сделала тебя более восприимчивым? Интересная взаимосвязь, надо бы изучить, — задумавшись о своём, он потянулся к журналу на столе. Хейд перехватил его руку и с силой сжал.              — У тебя всего минута, чтобы объяснить, как ты умудрился выбраться из ледяной реки и где пропадал все эти годы, «братец». Иначе вылетишь из окна вместе со своим креслом. Умеешь парить, как твои птицы?              Угрозы не произвели на ведуна никакого впечатления. Только взгляд стал тоскливым.              — В одну минуту всего не уместить, но ради тебя я попробую, — он вздохнул. — Да, в ту ночь я утонул. Нет, я не умер, ну, может, почти... да, было довольно близко, назовём это пограничным состоянием. Меня спасли. Не за просто так. Увезли далеко на север. Когда подрос, я обошёл, наверно, весь Тормандалл. Искал знания, ответы. В итоге вернулся в Дарнелл. Я всё ещё выплачиваю долг за своё спасение.              — Кто тебя спас? Я не видел на реке ничьих следов, кроме твоих и моих.              — Я не говорил, что спасителем был человек.              — Издеваешься? — прошипел Хейд, но по глазам с ужасом понял — не издевается.              — Говорю же, долгая история. За минуту не уложиться. Хочешь, докажу, что я — это я? Твой подбородок, — ведун спародировал жест Хейда, который тот сделал прямо сейчас: провёл пальцем по шрамам. — Зря ты заступился за меня перед дядей. Я, в общем-то, действительно тогда украл еду.              — Серьёзно? Лучше бы урод разворотил тебе лицо? — и Хейд тут же замолк, одёргивая себя. Ведун грустно улыбнулся.              — Столько крови было. Я боялся, что ты умрёшь. Мне приходилось жевать за тебя, и всё равно у тебя слёзы текли каждый раз, когда ты пытался поесть.              — Хватит, — Хейда передёрнуло от воспоминаний, но ведун не собирался останавливаться:              — Ещё я хорошо помню то утро, когда ты разбудил меня и сказал, что ма стала невестой Морского хана.              — Прекрати.              — Лишь спустя годы я задумался, каково тебе было провести те недели посреди бескрайнего моря с незажившей челюстью и вечно плачущим мной. Ты до дрожи боялся, что нас найдут и вышвырнут за борт… Боязнь большой воды так и не оставила тебя, Хеди?              — Достаточно! — Ведун замолк. — Всё это ты мог подглядеть в моих снах.              — Сновидения дают представление только об общей картине… ах, вряд ли тебя интересует теория. Не веришь словам, может, поверишь глазам? Помнишь этот шрам? — ведун слегка задрал рукав и протянул левую руку. Затаив дыхание, Хейд коснулся бугристых следов от укуса собаки и собственной криворукости. Он помнил каждый с боем нанесённый стежок, потому что Айра плакал, орал от боли и умолял остановиться. Где-то к середине раны брат сорвал голос, но зашивать от этого легче не стало.              Слишком. Всё, что сейчас происходило — было слишком. Хейд закрыл лицо руками и замер.              — Ты там не плачешь, надеюсь? Из нас двоих звание плаксы крепко закреплено за мной, — Айра неловко посмеялся. Откашлялся. Робко дёрнул всё ещё неподвижного Хейда за край пиджака. — Так как, выпьем чаю? Мне больно долго разговаривать, но я буду рад просто посидеть рядом с тобой. Я скучал, Хеди.              Даже если эта ночь окажется очередной иллюзией, от которой к рассвету ничего не останется, Хейд закроет на всё глаза и позволит себе поверить. Когда он поднимался по ветхой лестнице, в голове роилось столько важных вопросов, но сейчас он не хотел их задавать, не хотел знать ответы, которые ему не понравятся. Сегодняшний день почти довёл его до края, и теперь он находил скромную радость в разделённой на двоих кружке с самым вкусным чаем на свете и в обоюдном молчании.              Хейд тоже до боли скучал.