Глава № 9. Триунгулин
23 августа 2020 г., 12:37
— Это напоминает мне времена, когда я похитил тебя из-под крыла твоей дражайшей матушки и увёз праздновать Полуночную Жатву. Помнишь ли, голубица моя?
— Помню, Лихо. В ту ночь ты предложил мне стать твоей женой.
— Надо почаще выбираться на природу. Лодка посреди озера, вино и твои любимые тарталетки… — мечтательно протянул Лиховид. — Токмо без полудохлого мужика на твоих коленях. Соперников я не стерплю.
Он бросил взгляд на тело, лежащее на дне лодки: смертельно бледное, почти бездыханное, расстёгнутый мундир влажно блестел от крови. Пришлось Диане пристроить его голову своих коленях, иначе не дотягивалась пальцами до яремной вены, чтобы контролировать пульс. Виктор тоже разглядывал эту здоровенную тушу и никак не мог принять, что она — его собственная. Будто смотрит на вытянутую из недр шкафа безнадёжно испорченную вещь, которую ему зачем-то предлагают надеть.
— Впрочем, можно его в воду скинуть и ныне же к утехам отправиться, — после недолгой паузы добавил Лиховид.
— Хватит, Лихо. Ты такой злой, потому что уже проиграл, а я почти сорвала куш. Вот увидишь, Раймонд ещё откроет глаза.
— Возри на крылья его: ещё до Разделения не дошёл, а они уже изорваны. — Лиховид сухо усмехнулся: — Новичок обречён.
У Виктора нет ни голоса, ни хотя бы острого жала, чтобы как-то ответить. Увы, тонкие лапки — весь его арсенал. Прижав крылья к щетинистому брюшку, он переполз на другое плечо Дианы, лишь бы не видеть паскудную рожу степняка.
— Кажется, ты его обидел, — заметила Диана с лёгким укором.
— Горе-то велико! Извиниться бы мне, но трупу вряд ли потребуются мои речи.
Разговоры между Курьерами стихли, когда лодка подплыла к контрольно-пропускному пункту. Тучный мужчина махнул им рукой, призывая глушить мотор и причалить рядом с ним. На его пиджаке блестел значок дежурного. Вроде бы Виктор недавно виделся с этим человеком… Как странно. Словно мутное стекло отделяло его от всех воспоминаний, переживаний и мыслей. Он жил настоящим моментом: например, желанием раскрыть крылья и попробовать взлететь.
Лиховид вылез на пристань. Рыская в карманах меховой жилетки, он разыграл очередной спектакль: «Да-да, конечно, где же эта бумажка…» — с каждым словом подходя всё ближе к дежурному. Лёгкий взмах руки, словно Лиховид прогонял назойливую муху, и горло мужчины раскрылось алой пастью. Раздался крик: всё это произошло на глазах помощника дежурного, который сидел в кабинке у речного заслона. Спастись помощник не успел — Лиховид крутанулся на месте и метнул ему в спину нож. Удивительно, но степняк всё-таки способен хоть на что-то, кроме как трепать нервы.
Ворсистые усики Виктора зашевелились сами собой, стоило почуять рядом своих собратьев. Спихнув тушу дежурного в воду, Лиховид склонился к лодке в элегантном поклоне: «Дар для прекрасной леди». Пойманные бражники перелезли на ладонь Дианы, и та сжала пальцы до хруста хитина. То, что вышло, она запихнула в рот лежащего на её коленях тела.
— Он совсем плох, — Диана прислушалась к пульсу. — Этих двоих хватит ненадолго.
— Моё предложение ещё в силе, — Лиховид дёрнул в кабинке рычаг, заслон со скрипом опустился и открыл путь для лодки. — Помысли, сколько душ мы спасём, ежели избавимся от новичка прямо сейчас.
— Сам Двуглавый позвал нас. Ты уверен, что хочешь его злить? — Лиховид на это предсказуемо промолчал, только сморщил нос. — Поехали уже. Надо найти ещё людей.
— Чур, кровь с моей рубашки ты будешь отстирывать.
И лодка въехала в Дарнелл, позолоченный рассветными лучами.
***
Белые птицы порхали по тюремной камере, разбиваясь то о стены, то о пол. Некоторые благополучно долетали до нары: одна, вторая, к ним и третья. Когда четвёртая едва не чиркнула Виктора по носу, тот прохрипел: — Делай края ровнее, тогда не будут косить в сторону. — Крысу больше нравилось, когда тэ молчал, — парень валялся на своём лежбище, задрав ноги на стенку и складывая новую птицу — вновь кривую. — Сам виноват, что разбудил. Придётся тебе потерпеть меня ещё немного. Первое, о чём Виктор хотел узнать: как он оказался в убежище. Крыс на это плечами пожал, но что-то да рассказал: Ведьма больше недели возилась с Виктором, штопая и пытаясь привести в чувство, и только вчера приказала убрать его прочь из мастерской. В голове резко прояснилось. Крепость Багортт, выстрел Адды, самоубийство Берислава, конюшня, неудачный побег с электростанции — весь пережитый кошмар обрушился на него вместе с горькой мыслью: Хейда он так и не нашёл. Не справился. Бесполезный, бесполезный… — Ну и тухлая у тэно рожа. — Очередная птица приземлилась на грудь Виктора. — Гаруспик тэкӧд доволен, живой остался, хорошо же? Виктор тяжело вздохнул и прикрыл ладонью глаза. Это для остальных прошла неделя. Он потерял Хейда меньше часа назад. У Крыса кончилась бумага, но не скука. Он что-то говорил, спрашивал, но Виктор не реагировал, утонув в своих мыслях: что он сделал не так, где должен был справиться лучше. Вскоре Крыс ушёл. Наверно, стоило ловить редкий момент его словоохотливости, да постараться самому отвлечься разговорами — но Виктор не смог. За неделю без того грязная одежда превратилась во что-то безобразное, для начала стоило привести себя в порядок. Если в бункере и были нормальные душевые, то Курьеры их не откопали. Для водных процедур они переоборудовали пыточную с удобными стоками для слива крови. На стенах сохранились кое-какие жуткие инструменты: пилы, кандалы, «кошачья лапа», дробилки — для антуража, видимо. Сидя на скамье, Виктор механически зачёрпывал ковшом воду и выливал её себе на голову. О том, что вода не нагрета, он догадался лишь по гусиной коже на руках. — Путь самобичевания ведёт в никуда, — самозванка пригладила влажные волосы на его затылке. — Ты не бесполезный, наоборот, настоящее сокровище — но не в той роли, которую сейчас играешь. — Не дави ты на меня своим голодом, я не подставился бы под выстрел Адды, — Виктор уставился на новый шрам: уродливый, краснеющий кусок бугристой кожи, он будет всегда напоминать о его провале. — Я смог бы вытащить нас обоих. — А если слушался меня, то растерзал бы её и всех, кто там находился, не оставив им и шанса на сопротивление. — Ладонь самозванки скользнула по шее, по выпирающим позвонкам на сгорбленной спине и остановилась на клейме. — Знаешь, что самое ироничное? Голод, который так изводит тебя, — её шёпот раздался над ухом, — он ведь не мой. Виктор зарычал и плеснул воды. Опять крылатая зараза пыталась его запутать, но кое-что она заметила верно: ненависть к себе Хейда не вернёт. Когда-нибудь он с этим смирится, как смирился с потерей Софии. В холодной воде одежда отстирывалась плохо. Виктор упрямо тёр и тёр обмылком рубашку, хоть и понимал, что не сможет избавиться от крови. Как не избавится и от груза ответственности за свои ошибки. Он выполнит последнее желание Хейда и отнесёт его брату Дар. Катерина будет в ярости. Возможно, испепелит Виктора, как Сиршу. Что ж, значит, такова она — его плата за слабость. Пришлось ждать, пока одежда высохнет на едва тёплой трубе: не смущать же местных дам непристойным видом. Когда Виктор вернулся к себе, Крыс всё ещё где-то пропадал. Насладиться одиночеством у него не вышло: Танмир боднул плечом дверь и протиснулся в камеру с подносом наперевес. — Крыс передал, что тэ очнулся, — за косматой бородой угадывалась улыбка. — Столько дней тэно пичкали одними питательными жижами, соскучился, небось, по нормальной еде. — Крыс? Передал? У вас же с ним взаимная неприязнь. — Времена-то меняются чё да. Наших всё меньше, а кто остался — тем как можно ближе держаться надо. Даже если этот кто-то — несносный, чудаковатый, грубый… Крыс, в общем. Сначала он шипел, конечно, сам его знаешь. Пошипел-пошипел, да успокоился. Теперь заглядывает к Тунаре, как голодный кот. Иногда скажет чё-нибудь — вот как о тэно, к примеру. От горшочка на подносе пахло аппетитно, но Виктор не спешил наступать на грабли. За его плечами не осталось бражников, которыми можно пожертвовать для борьбы с отравой. Удивительно уже то, что он дотянул до убежища. Пока Виктор хмурился, копаясь в воспоминаниях, горец из его молчания сделал свои выводы: — Ну тэ-то, тэ-то чё теперь бычишься? У тэно все потроха перекрутило, вот, Тунарка нарочно чё попроще сварганила. — Я не голоден. — Ме сейчас тэно обратно к Ведьме потащу. Здоровые люди от стряпни Тунарки не отказываются. Чёрт с ним. Если отравлено — может, оно и к лучшему. Виктор принял из рук горца тёплый горшочек рисовой каши с ягодами, чем заслужил одобрительную улыбку. Пока Танмир не ушёл, Виктор поинтересовался о судьбе остальных своих вещей. Всё ожидаемо закинули на склад: «Тэ был весь обвешан железками, что мешало Ведьме общаться с тонкими материями. Не беспокойся, ме всё аккуратно сложил в мешок». Замечательно. Остальные Курьеры наверняка успели покопаться в его трофеях, лишь бы не стянули ничего. Чувствуя настроение Виктора, Танмир решил не смущать его своим присутствием, но у дверей задержался: — Со дня на день начнётся Разделение, — он почесал шею. — Не стану врать, что у тэно точно всё получится. Опасаться там есть чего, и Ведьма наверняка будет тэно запугивать. А тэ не ведись. И от помощи остальных ребят не отказывайся, если предложат. Далеко не все желают тэно зла так да. Не будь рот Виктора набит рисом, он бы громко и безудержно захохотал. Покоя, однако, ему и правда не дали. Всё, что Виктор пережил в крепости, для Курьеров стало увлекательной историей, вокруг которой можно придумать новые ставки. Развлекать кого-либо он не нанимался, поэтому безвылазно сидел в камере, скрывшись за стальной дверью от назойливых вопросов. От Гаруспика, к сожалению, это не спасло. — Приветствую нашего героя! Виктор вздрогнул и едва не проткнул палец иголкой, пока зашивал на рубашке дыру от пули. Он настолько погрузился в работу, стараясь не думать больше ни о чём другом, что не заметил появление какого-то оборвыша: его руки скрывали тканевые перчатки, из-под капюшона плаща торчал белый кончик косы, намотанной на шею, а опирался он на обструганную палку. Одна шакалья улыбка осталась неизменной. — Уже весь Дарнелл знает о переполохе в крепости, — Гаруспик расстегнул усыпанный заплатками плащ и выпустил на волю Дольку. — В моём сердце отзывается горе Дариуса. Сомневаюсь, что ты один смог бы стать причиной такого переполоха. Рассказывай. — Левиафаны, — коротко отозвался Виктор. — Они были среди Хранителей. Они и были Хранителями. Улыбка Гаруспика померкла. Присев на сундук Крыса, он выпытал у Виктора все подробности, какие тот помнил. — Я расстроен, но не удивлён, — Гаруспик рассеянно почёсывал ухо Дольки, устроив енота на своих коленях. — Бедный Дариус… Я боялся такого же итога для Курьеров, потому все и проходят через Разделение. А вот Дариус не хотел давать Двуглавому слишком много власти над своими людьми. Считал, что так их оберегает. Вот чем всё в итоге обернулось... Раньше мысли о Разделении пугали. Курьеры в таком редком единогласии сомневались в исходе ритуала, что сложно было им не верить. Теперь Виктор находился в терпеливом ожидании. Пусть собственная участь ему и безразлична, сдаваться он не имел права: его оставили в живых для одной цели — и хоть с ней он должен справиться. Когда утром следующего дня на пороге явился Нариман, Виктор с готовностью последовал за ним. Они спустились в глубины катакомб, туда, куда раньше самозванка так не хотела пускать Виктора, что однажды устроила ему забег от горящего роя. Теперь он понимал, почему в этих местах не росла огонь-трава, хотя на стенах не висели маски: свет лампы подсвечивал кишащие бражниками стены и потолки, «глаза» на их крыльях следили за гостями. Присутствие Двуглавого ощущалось так сильно, что оно отгоняло вездесущий сорняк без дополнительной помощи. В самом низу Нариман спрыгнул в огромный каменный желоб, туннелем уходящий во тьму. Под ногами хлюпнула болотистая жижа, когда Виктор спустился следом. — Это часть канализации? — Виктор осмотрелся, пытаясь угадать, зачем в бункере настолько огромный водоканал. — Это путь к алтарю, — расщедрился Нариман на ответ. За сегодня он сказал Виктору больше фраз, чем за всё время их знакомства. Шин редко поднимался с последних уровней подземелья, так что их встречи легко пересчитать по пальцам одной руки. Не то, чтобы Виктора это расстраивало. Вскоре туннель вывел Курьеров в зал — связующий узел для множества лучей-каналов, все они впадали в огромную дыру, от которой тянуло сыростью и холодом. Раньше туда по желобам поступала вода? Или, наоборот, её оттуда выкачали? Вокруг дыры нависали мудрёные конструкции из камня. Виктор вглядывался в эти странные сооружения, но в чём их смысл так и не смог разгадать. Хейд бы наверняка понял… Нариман потушил фонарь, в зале хватало света от кострища в виде каменной полусферы. Остальные Курьеры ждали их: Диана с Карамией грели у огня руки, Лиховид болтал о чём-то с Танмиром и Лафайеттом, то и дело хитро щурясь. Якоб прислонился к стене, держась в стороне от остальных. Даже Тунара оторвалась от кухни и явилась на ритуал: она крутилась вокруг Ведьмы, то и дело что-то ей подавая. Взгляды Курьеров одновременно устремились к Виктору, словно почувствовали приближение того, из-за кого здесь собрались. По спине пробежал озноб, словно чьи-то ледяные пальцы скользнули по коже. — Ты спустишься туда, куда обычно спускают только мёртвых, — одна Ведьма не удостоила Виктора взглядом, пока ссыпала в чашу странные порошки. — Раньше тебе везло, но в том, что ждёт внизу, удача не поможет. — Что именно я должен буду сделать? — Виктора больше интересовали конкретные детали. Как-никак опыт в беззаконных ритуалах у него не ахти. — Я не могу этого знать. У каждого свой путь на дно. — Ведьма обернулась к остальным Курьерам и спросила с явной неохотой: — Хочет ли кто спуститься вместе с ним? Танмир первым шагнул вперёд. Несколько капель крови из его порезанного пальца упали в чашу. Примеру горца последовали и другие, разве что Лиховид упрямился, пока Диана не одарила его убийственным взглядом. Одна Карамия скрестила руки на груди и отвернулась: «Я просто хочу глянуть, чем этот цирк закончится». Ведьма слегка взболтала ножом жижу в чаше и протянула её Виктору. — Теперь твой выбор. Выпьешь — и души этих людей подскажут верный путь. Не за просто так: в ответ придётся взять на себя часть их ноши. Да только выдержишь ли ты? Виктор покачал чашу в руке, наблюдая, как в багровой жиже искажается его отражение. Раньше приказ Гаруспика успешно сдерживал гнев Ведьмы, но сегодня тот момент, когда она легко могла подстроить его смерть. Курьеры и так не верили, что новичок выживет. «Плевать. Будь что будет», — Виктор закрыл глаза и в несколько глотков опустошил чашу. Горько. Солоновато. Сам не заметил, как вместо чаши в руках оказалась багряная маска: замершее в яростном рыке чудовище. Звериный лик сел на Виктора, как родной. Монотонное пение Ведьмы заменило собой такт биения сердца: оно стучало только тогда и только так, как ей хотелось. В глубине её янтарных глаз отблески пламени разгорелись в губительный пожар, выжигающий разум. Бражники шипели с ней в унисон, зазывали к себе на дно. Шаг назад, ещё шаг, и ещё, пока под ногами Виктора не оказалась пустота. Такое чувство, что он летит ввысь, оставив всех этих безумцев позади. Такое чувство, будто он тонет. Холодно. Тихо. Исчезли куда-то и Курьеры, и кострище. Исчез и связующий узел каналов. Виктор очнулся в незнакомом кабинете: тикали часы с циферблатом в виде звёздного неба, на столе лежала одинокая бумажная птица, над камином висел фамильный герб — заключённая в круг четырёхконечная звезда, сияющая золотом на тёмно-синем фоне. У ног валялась сломанная трость с набалдашником в виде лошадиной головы. Виктор прищурился, чтобы разглядеть слова на ободке: «Живи счастливо, маайха». Странная комната. Напоминала те обрывистые видения о прошлом Двуглавого. Задерживаться здесь не было смысла, вот только непонятно, куда идти дальше — не видно ни окон, ни дверей. «Это такое испытание?» — гадал Виктор, пока разглядывал висящие на стенах пустые рамы, по которым ползали бражники: у одной половины крылья были мягкого сиреневого оттенка, у другой — песочного, с рыжими пятнами-глазами. Виктор знал, что нужно делать с крылатыми тварями. Собрав их в горсть, он пихнул насекомых в рот. «Стол с коваными ножками лежит на боку, вокруг него — россыпь фарфоровых осколков и пятен раздавленной черники. Огни ламп отражаются в луже крови, текущей из раны в груди женщины. Её рука сжимает лезвие для резки бумаг. Рядом на коленях сидят Лиховид и Диана, сплетённые в отчаянных объятиях. Кровавые дорожки из порезов на лице девушки смешиваются со слезами. Кровью заляпана рубаха Лиховида и его руки, которыми он гладит Диану по спине. Две юные фигуры и мёртвую женщину, так похожую на Диану, разделяет валяющийся на полу нож, украшенный степными узорами». Замершее сердце вновь гулко застучало в груди. Лицо жгло от несуществующих порезов. Так вот о какой «ноше» предупреждала Ведьма. Внутри одной из рам появилась картина: изящный конь на ромашковом поле, смотрящий на единственного зрителя тёмными умными глазами. Рука сама тянулась погладить и золотистую гриву, и поджарые бока цвета горького шоколада. Под ладонью и впрямь оказалась нагретая солнцем шерсть, а не масляные краски.***
Приятно смотреть, как блестит шерсть Раската после щётки. Уход за лошадьми — не самое достойное для аристократки занятие, но как ещё ей успокоиться после обеда с этими ушлыми Ларселлами? Хочется взлететь на седло, погнать Раската по краю леса, но раздроблённая в юности лодыжка напоминает о себе болью. — Так и думал, что стоит искать вас здесь, маайха, — в дверях конюшни появился Найрид, он кажется особенно маленьким и хрупким рядом с благородными скакунами. Его взгляд полон беспокойства, когда он протягивает трость. — Как понимаю, встреча прошла не очень удачно? Найрид всё-таки надел новенькую ливрею: сапфировая ткань с золотой отделкой чудесно смотрится с его смуглой кожей — как она и думала. Зря он ворчал столько времени: «Обо мне и так судачат, маайха. Что скажут люди, если вы нарядите айрхе в цвета своей семьи?» Сплетни останутся сплетнями. — Главное, что я смогла продавить нужные мне условия, — она напоследок гладит Раската по носу и опирается на свою осточертевшую «третью ногу». Найрид привычно подставляет плечо, и идти становится легче. — Если всё сложится так, как я задумала, то лучшей партии для дочери будет не сыскать. — Вы до сих пор не рассказали ей о своих планах, — в голосе Найрида слышится упрёк. — Пусть наслаждается свободой, пока может. — Она глубоко вдыхает аромат цветов, который ветер донёс со стороны оранжереи. — Я сама прошла через подобное. Ничего, пережила — и своего мужа в том числе. Адрианна тоже справится. Будущее нашего рода стоит выше личных желаний. Она не слышит вздоха Найрида, но чувствует, как медленно поднялось и опустилось его плечо.***
Кашель скрутил лёгкие. Новое видение отозвалось внутри не так, как предыдущее, но зачем Виктору вообще это видеть? Если самозванка хотела показать свои человеческие стороны — они ему глубоко безразличны. Вместо кабинета он оказался в спальне: над кроватью спадал балдахин, на зеркале туалетного столика висела шляпка, украшенная незабудками и лентами. Стойка со шпагами вызвала у Виктора одобрительное хмыканье. Одну из стен занимали книжные шкафы с приставленной к ним лесенкой. Виктор вчитался в названия на корешках: «Золотая клетка», «Она кричит внутри меня», «Опухоль разума», «Это не моё лицо». От книг веяло чем-то мерзким, больным. Бражники. Надо скорее найти бражников и бежать отсюда. Ядовито-зелёные насекомые со сложным узором на крыльях облепили одну из книжных полок. Хитин хрустнул на зубах. «Багровые скалы-зубья тянутся ввысь, пытаясь вгрызться в небесную плоть. У этого рта есть и глотка — гигантская, бездонная, сейчас в ней чернота, но стоит бездне проголодаться, и она выплеснет наружу клубы раскалённого пепла и вязкую огненную желчь. Руками Наримана бездна остаётся сытой. Ослепительная золотая чешуя покрывает его тело, по спине струятся переливы павлиньих перьев. На его лысой голове татуировками алеют шипы — такие же, какие сейчас возвышаются над его народом, поющим молитвы у подножия вулкана. Старший Певчий смотрит на Наримана с гордостью. У их ног лежат тела: детские, юношеские — те, кого легче всего заманить в ловушку, опоить травами и отдать их голоса Вечному Хору. На лице Наримана, который выглядит немного старше своих жертв, застыла гримаса печали и злости». Виктор не устоял на вдруг ослабших ногах и ударился плечом о шкаф. Его мутило от густого запаха крови и жара каменной бездны. Он помнил… Помнил чужие рассказы о ней. Детские окровавленные тела встали перед глазами, и Виктора всё-таки вырвало. Если бы не его отчаянный побег с мельницы, если бы ему не повезло привлечь внимание Хранителей, лежало бы его тело на вершине горы вместе с остальными. «Нариман, паскуда!.. Променял Вечный Хор на Двуглавого, а роль осталась та же. Всё это время самый настоящий Певчий сидел у меня перед носом. Смешно», — так и хотелось что-нибудь проломить, желательно голову Наримана, но Виктор заставил себя успокоиться. Сейчас главное — как можно скорее найти выход. За бражниками спряталась книга-рычаг. Стоило на неё надавить, и шкаф поддался, повернулся вокруг своей оси. Виктора поглотили ослепляющий свет и бодрящая музыка.***
На седьмом десятке лет все эти званые вечера не вызывают ничего, кроме скуки. Меняются фасоны платьев, мода на музыку, объекты сплетен и пересудов, но суть остаётся прежней: старые хищники собираются на других посмотреть и свой молодняк показать. Для Адрианны эти вечера не более чем повод сбежать из-под материнского гнёта, наслушаться комплиментов и потанцевать до боли в ногах. Сегодня её маленькая звёздочка сияет в последний раз. Теперь, когда дочь стала невестой этого бесхребетного хлыща Роберта Ларселла, ещё больше людей захочет толкнуть её в спину. Пора Адрианне привыкнуть читать все взгляды и полунамёки, прислушиваться к разговорам, искать союзников и вычислять врагов. Каждый на этом вечере исполняет свой танец. Пока Адрианна улыбается очередному юноше — она обменивается новостями с адвокатскими жёнами. Пока Адрианна стучит каблучками в центре зала — она выпивает бокал вина с приближённым Духовного судии, тонко намекая, что рада видеть его в своём доме. Пока Адрианна кружится в прекрасном голубом платье с жемчужными нитями — она слышит от старой стервы Милтон: «О, дорогая Камилла, сегодня вы пришли без ручной крысы. Забыли её в своей кровати?», на что отвечает с холодной улыбкой: «Не думайте, что я бы поделилась — в вашей постели и так тесно от любовниц. Как здоровье мужа после охоты?» Проклятая лодыжка. Она едва успевает переговорить с интересными ей гостями, а уже невозможно шагу ступить от боли. Хватит на сегодня танцев. Потягивая вино из бокала, она любуется, как Адрианна сияет от счастья, свободная и беззаботная — вот только причина её звёздного сияния вызывает тревогу. Уже несколько танцев подряд дочь отдаёт одному и тому же юноше: необычайно высокому, с ясными голубыми глазами и собранными в хвост тёмными кудрями. А лицо-то какое — погибель для влюбчивых девушек. В голове бьёт набат. Кто он? Из какой семьи? Раньше его на таких приёмах точно не бывало. А идиот Ларселл даже не пытается что-то сделать! Ему веселее развлекаться в компании друзей, чем уделить хоть толику внимания собственной невесте. Родовой перстень холодит кожу, напоминая об обязанностях: её и дочери. Отставив бокал, она берётся за свою трость.***
Голова разрывалась от въедливого писка в ушах. И куда Виктор угодил на этот раз? С тихим скрипом покачивалась лошадь-качалка с блестящим от частого использования седлом. По всему полу были разбросаны рисунки: подобия людей с грустными лицами, фиолетовый глаз в объятии щупалец, и нечто похожее то ли на лошадей, то ли на огурцы. Из многих рисунков сложили бумажных зверей, и теперь они выглядывали на Виктора из самых неожиданных мест. На стенах — ни картин, ни гобеленов, одни тканевые куколки и амулеты из звериных черепов. Эта комната… Она разъедала Виктора. Его взгляд беспокойно метался по из угла в угол, стараясь не цепляться за детали — иначе ему становилось хуже. Да где же эти грёбаные насекомые! Разглядеть их оказалось непросто: странные сизые бражники, у которых не хватало то правой, то левой пары крыльев, неподвижно сидели на стене и слились с узором обоев. Они не пошевелились, когда Виктор сгрёб их ладонью. «Пламя факелов едва разгоняет тьму. На примитивных чумах висят квадрианские флаги. Толпа горцев окружила Танмира и Тунару, их лица искажены злобой, а рты распахнуты в криках друг другу. Во главе толпы стоит сэр Сегрейв, приближённый Пламенного судии. Беспощадный взгляд прожигает близнецов. Даже если захотят, они не могут никуда друг от друга деться, пока тонкая полоса кожи соединяет их руки от плеча до запястья. Обнимая сестру, Танмир старается прикрыть её собой от негодующих горцев, а сам по-волчьи смотрит на шамана, лишённого всех регалий — о его беззаконном прошлом напоминают только нефритовые подвески на шее. Шаман держит в руках секач и ждёт решения приближённого. Люди не должны срастаться друг с другом, и этот феномен, нарушающий Непреложные законы, необходимо исправить. Так или иначе». Правая рука повисла вдоль тела. Виктор стиснул её за предплечье, но не ощутил прикосновения. От него словно отрубили часть, самую важную, самую нужную, и образовавшая пустота пугала. «Проклятье, лишь бы этот эффект оказался временным», — видения о чужих несчастьях всё сильнее давили на Виктора, и легче было разгрузить баржу, чем выдержать их тяжесть. Забрав свою плату, бражники оставили после себя дверь, правда, не совсем обычную: верхняя её часть оказалась стеклянной — для присмотра за обитателем жутковатой детской комнаты. Почему-то Виктор это знал.***
Листья отчётов один за другим летят на пол. Да за что эти информаторы вообще берут деньги? От жёлтых газет и то больше пользы! — Вы совсем не следите за временем, маайха. — Я не маленькая девочка, чтобы отправлять меня спать, — резкость срывается с языка раньше, чем она успевает обдумать. Как же сильно сдали её нервы всего за пару недель. — Даже не собирался, — улыбается Найрид. Лавируя между разбросанными бумагами, он ставит на стол поднос с чаем и кексом. — Вы так и не спустились ужинать. Истощённое тело ведёт к истощённому разуму. Это не поможет вам найти дочь. Найрид как всегда прав, но она больше не может видеть пустующее место за обеденным столом, где обычно сидела Адрианна. Глупая, упрямая девчонка! — Информаторы, вижу, вас не порадовали, — Найрид берёт в руки один из неразобранных отчётов. За последний год на его лице появилось множество морщин, и сейчас особо углубилась та, что шла меж бровей. Энлодская письменность до сих пор даётся ему с трудом, как бы он ни старался учиться. — Один из них кое-что раскопал на мерзавца. Всё, как я и думала: безродный плут! — Внутри закипает злость, стоит вспомнить, в чьих руках сейчас её дочь. — Нашлись свидетели того, как два года назад он обхаживал вдову Горлетт. Через неё он и попал на тот злосчастный вечер. Закинул удочку для рыбки помоложе, и надо же было именно Адрианне попасться на крючок! — И что вы надумали делать? — Найрид ненавязчиво ставит чашку под её руку. — Вновь обратитесь к тем наёмникам? Безглавым судьям, если правильно помню. — Соблазнительная мысль, но нет. — Она сдаётся и отпивает глоток чая, чувствуя лёгкие цитрусовые нотки. — Говорят, они начали творить беззаконные зверства. В последнюю встречу с Владиславом я и сама заметила странную тьму в его глазах. Рано или поздно квадрианцы выжгут его шайку, и я не хочу, чтобы это как-либо затронуло нашу семью. Найрид суетится вокруг: то подушку под поясницу предложит, то отрежет кусочек кекса, а у самого синяки темнеют под глазами. Тоже переживает, волнуется. Когда-то он один мог убаюкать крошечную Адрианну, рассказывая ей ашвайлийские сказания своим певучим голосом. Она хватает Найрида за руку, приглашает сесть рядом на мягкий подлокотник. Слишком заметно, как он всё сильнее устаёт от повседневных забот. — Как я могу спать, зная, что прямо сейчас дочь льнёт к этому негодяю, — шепчет она, склонив голову на плечо Найрида. — Помните, что леди Адрианна не из робких барышень и не даст себя в обиду, — он накрывает ладонью её руку, скрывает от глаз родовой перстень. Без вечного надзора предков становится чуточку легче. — Как она могла так поступить? — Сердце разрывается от горя и обиды, она сильнее стискивает пальцы друга. — Я подарила ей двадцать лет беззаботной жизни! Выполняла любые капризы, даже согласилась на её занятия фехтованием, хотя так боялась, что она покалечится, как я когда-то, когда упала с лошади. Я позволила ей взять от жизни всё, потому что у меня такой возможности не было, а у неё — есть. Вот только за всё надо платить, и пришёл её черёд. А она сбежала. Всё бросила. Меня бросила. — Нелегко так сразу принять новую жизнь, полную обязанностей, ответственности и ограничений. Пройдёт немного времени, огонь страсти утихнет, и леди Адрианна поймёт, какой выбор правильный. Верьте в это, маайха. Слова Найрида успокаивают её сердце. Всё ещё горько, всё ещё больно, но хотя бы зародилась надежда, что когда-нибудь этот кошмар закончится. Однако информаторов она не отзовёт. Пусть заглянут под каждый камень, но найдут, в какую нору голубоглазый змей утащил её дочь.***
Как же болела голова. Эти видения убивали Виктора, отгрызали от него кусок за куском. Точно ли он наблюдал за жизнью самозванки? Люди из прошлого говорили о Безглавых судьях, а это совсем недавнее время. Самозванка была тварью подревнее. Виктора наконец-то выпустили из круговорота комнат. Куда ни глянь — бесконечный прямой коридор, и никаких подсказок, в какую из сторон нужно идти, чтобы прийти хоть куда-нибудь. Цепляясь за деревянную обшивку на стенах, он брёл наугад и высматривал бражников. Этот путь дался ему нелегко, и всё ради того, чтобы уткнуться в лестницу с обрушенными ступеньками. Обломки вели во тьму, и не факт, что за ней находилось дно. Стайка мотыльков с мерцающими дымчатыми крыльями парила под потолком, то и дело ускользая от дрожащих пальцев. После десятка попыток поймать хоть одну Виктор обессиленно привалился плечом к стене. Маленькие сволочи, они нарочно издевались над ним. Стоило принять поражение, как бражники вдруг сами опустились ему на плечи — хоть им и хотелось подразнить, но они здесь, чтобы помочь. «В тюремной камере едва хватает места на одного человека. За узким окном виднеется частокол из шпилей вычурных башен Вердестта. Сказочный вид портит висящий перед окном труп, до неузнаваемости обклёванный птицами. Отощавший и изрядно побитый Лафайетт жмётся к стене, обхватив руками колени. Рукава тюремной робы закатаны до предплечий, открыв взгляду множество татуировок, очень похожих на пиратские. За решёткой стоит женщина в форменном плаще угловатого кроя. Её талию обвивает серебряная цепь, с которой свисают полые шарики, украшенные резьбой в виде трёхглавого змея — в Вердестте такие носят дознаватели. Собранные в пучок волосы опоясывает венец, такой же хищный и острый, как и сама дознавательница. В её взгляде — презрение, а в руках — бумага, протянутая через решётку, как кость голодному псу. От Лафайетта требуется мелочь: вписать имена глав той торговой компании, что была ответственна за набеги на конкурентов. Несколько строчек — единственный шанс выбраться из камеры живым». У закрученной лестницы появились ступеньки, но они выглядели ненадёжными, совсем старыми. В животе сжался комок неясного страха, когда Виктор коснулся рукой потемневших от сырости перил. Никак не мог решиться сделать первый шаг. Сердце пустилось в галоп, словно он пробежал марафон через весь Дарнелл. Ну же! Он прошёл такой путь, не могут же его остановить какие-то кривые ступеньки!***
Экипаж слегка трясёт на кочках. На коленях она нервно складывает фигурки из бумаги — привычка, прилипшая к ней после смерти Найрида. Он с поразительной лёгкостью складывал любое животное, какое ни назови, у неё так не получается. Глупо, глупо! Какие-то бумажки не заменят друга, который вырос, состарился и умер на её глазах. Как ей теперь дожить без него ещё шесть десятков лет? После очередной попытки она рвёт лист пополам, уже и забыв, какую фигурку хотела собрать. Стоило выпить перед отъездом успокаивающую настойку, но всё вылетело из головы, как только получила от информатора адрес дочери. Три года поисков, три года погони. Главное успеть, пока неуловимая сволочь не увезла Адрианну в ещё более далёкую глушь. Бедная звёздочка, лишь бы её свет не погас от жизни рядом с мерзавцем. Экипаж тормозит напротив дома, стоящего на окраине мелкого городишки. Приехали. Она бросает взгляд на соседнее сиденье и замирает на секунду от понимания, что больше Найрид не вылезет вперёд и не подаст ей руку. Вместо себя он оставил трость с рукояткой в виде лошадиной головы и тёплым посланием на ободке. Как знал, прохвост, что скоро сердце его предаст, но не мог оставить её без своей поддержки. От вечернего холода становится зябко, она поправляет край соболиного манто. Кивком посылает прислугу в дом. На втором этаже горит свет, скорее всего, Адрианна именно там. Если всё сошлось так, как задумано, то мерзавец ещё должен быть в городе: ищет новое место, куда можно сбежать. Половицы скрипят от каждого шага. Это не дом, а груда хлама, которая вот-вот свалится на голову. Со второго этажа раздаются крики — она узнаёт голос Адрианны. Хорошо, что на руках перчатки, иначе она бы не решилась коснуться подозрительно зеленеющих перил. Даже ступеньки тут какие-то неудобные, вновь разболелась лодыжка. Напуганная прислуга выскакивает ей навстречу, охает: «Ваша дочь безумна!» Балбесы. Глупо было ожидать, что кто-то, кроме неё самой, сможет укротить эту своенравную кобылку. Взмахом руки она приказывает своим людям охранять выходы из дома. Трость гулко стучит о пол, пока она идёт навстречу распахнутой двери. Адрианна сама выходит к ней навстречу. Ох, её волосы! Её прекрасные золотистые волосы обрезаны по уши! И одета в какие-то лохмотья, словно нищенка, а не наследница древнего рода. В руке Адрианна сжимает шпагу — единственную вещь, которую она прихватила с собой при побеге. — Как низко вы пали — пытаться меня похитить! — Адрианна замирает в боевой стойке, готова разить насмерть, если к ней приблизятся хоть на шаг. — Оставьте вы меня в покое! Я лучше умру, чем сломаю свою жизнь ради ваших амбиций! — Разбаловала я тебя, — вздыхает она, чувствуя себя бесконечно уставшей от этого цирка. — Безответственная, эгоистичная девчонка. Хочешь всего и сразу, но не хочешь за это платить. А ведь я просила у тебя куда меньше, чем спрашивали когда-то с меня: всего лишь выйти за нужного человека и родить наследника. Я бы помогла, научила, как из Ларселла вить верёвки. Завела бы себе любовника, двух, трёх — сколько сердце пожелает. Вместо этого ты разрушила всё, что я долгие годы восстанавливала после глупостей твоего деда, который едва не спалил в своём азарте всё наше наследие. Наш род идёт из самого Вердестта, он пережил Хоррусов, переживёт и Аргеллов — не тебе рубить корни, взращённые поколениями предков! — Слышать уже об этих предках не могу! — Адрианна решительно шагает вперёд, всё ещё держа шпагу перед собой. — Мёртвым плевать, что станется с нашей семьёй. Ты сама посадила себя на поводок из правил и обязанностей, теперь хочешь посадить на него и меня. Интересно, что бы сказали твои дражайшие предки, узнав, что айрхе греет постель их потомка? Когда дело касается тебя — честью можно и пренебречь? Она до боли сжимает лошадиную голову трости. — Найрид в тебе души не чаял, а ты оскорбляешь его память пересказом грязных сплетен. Общение с мошенником испортило твоё воспитание. — Вы были и остаётесь чудовищем, матушка, которое уничтожает всё, что не вписывается в его планы, — Адрианна продолжает наступать с клинком наперевес. Гордость призывает стоять на месте, но ноги сами шагают прочь от угозы. — Я всего лишь люблю тебя, неразумное дитя. Ты достойна большего, чем продолжать род помойной крысы. Лицо Адрианны белеет, прямо как лист бумаги, из которой она совсем недавно пыталась сложить фигурку. Конкретно эта, похоже, у неё тоже не вышла. — Только мне решать, какая судьба для меня лучше! — и Адрианна делает резкий выпад шпагой, отгоняя от себя прочь. Остриё замирает в опасной близости от живота, заставив инстинктивно отшатнуться. Лодыжка подворачивается так неудобно, так невыносимо больно, она не успевает опереться на трость и заваливается на спину — но позади вместо пола её ждут кривые ступеньки. Она тянется к своему глупому, но любимому ребёнку, единственной звёздочке, что осталась в её жизни. Никогда она её не оставит, никогда не бросит. Хоть блудным духом, но продолжит оберегать дочь от всех этих жестоких людей, лишь бы она сияла как можно ярче. — Мама! — кричит Адрианна, и прижимает ладонь ко рту. Это последнее, что она слышит перед тем, как хрустит шея.***
Виктор отрешённо взирал на обломки лестницы. Он совсем не помнил, как спустился по ней. Точнее — скатился. Вокруг наконец-то был простор: некогда богато украшенный холл, сейчас почерневший от гари. Кое-где угадывался символ в виде заключённой в круг звезды. Отсюда шло неимоверное количество дверей, но все одинаково обгоревшие — и какой путь правильный? Любое движение головой отзывалось болью в шее. Лучше не пытаться открывать двери наобум, наверняка где-то должны поджидать его маленькие помощники. И правда — на одной из ручек сидели крупные чёрные бражники с белой каймой по краям крыльев. Они сами взлетели навстречу Виктору, словно только его и ждали. «Пестрящее незабудками поле напоминает море, которое волнуется волнами-оврагами. На одном из оврагов, у молодого перелеска, тянется шеренга людей. За их спинами горит особняк, столб дыма змеится до самых небес. Глашатай озвучивает список преступлений: заговор против короны, подстрекательство к бунту, нарушение Непреложных законов, попытки к сопротивлению. Приговор — смерть. Перед сломленными людьми стоит отряд Чёрной гвардии. Под прицелом Якоба оказался мальчишка: голубоглазый и златоволосый, одетый в парчовую жилетку с серебряными пуговицами, слишком дорогую для сына дворецкого, за которого его пытались выдать. Как бы то ни было — приговор един для всех обитателей особняка, обесчещенных беззаконием». Больно. Страшно. Одиноко. Незабудки окрасились в алый. Кто кричал от боли — тех добили. Он должен молчать. Терпеть. Ни звука. Бежать? Вернуться в дом? Все мертвы, никого не осталось. Не будут же эти страшные чёрные люди возвращаться в пустой особняк. Виктор полз туда, куда тянуло его сердце, хватаясь левой рукой за траву и цветы, пока правая будто горела в огне. Вскоре незабудки сменились на мох, сухие листья и еловые иголки. Лесная крона не пропускала и луча света, укрыв Виктора холодным полумраком. Голоса! Его преследуют? Только бы по его следу вновь не пустили собак. Домой. Как же хотелось вернуться домой. Закрыться бы в своей комнате-клетке, залезть под одеяло, где его никто не найдёт. Мягко шуршали листья под чужими шагами, но голос матери был далеко не так нежен: «Мы купили столько игрушек, почему ты продолжаешь возиться с бумагой?», «Лошадь — это слишком дорогое удовольствие, милый», «С каждым днём он всё больше похож на мою мать, это невыносимо», «Даже умерев, она держит меня на привязи. Кажется, я вот-вот услышу стук её трости», «Тебе стоило отдать меня квадрианцам. Лучше бы я сгинула в огне вместе с тем, что осталось от матери, чем обрекать нашего сына на такую участь». Шаги стали тяжелее, увереннее, но голос отца звучал надломлено: «Я нашёл способ, как спасти тебя от блудного духа, найду и способ исцелить сына. Доверься мне, как уже доверилась однажды», «Этот беззаконник тревожит меня самого, но он единственный, кто смог предложить что-то дельное. Мне всё равно, в кого он верит, в Молчащего или в чёрта рогатого, лишь бы от него была польза», «Риск, но оправданный! Арчибальд III слишком вцепился в квадрианцев, и сын его пойдёт по такому же пути. Власть Аргеллов равна власти Квадранты. Мы больше не можем сдерживать слухи, и если кто-нибудь из адептов решит проверить нашего мальчика…» Раскатистый голос звучит в лесной тишине так громко, как бы он не привлёк внимание чёрных людей: «Опять этот сломанный сефид бормочет про голоса?», «Великий Хор не сможет звучать так же чисто, как прежде, если мы пожертвуем ему этого мальчишку. Я вижу в его душе диссонанс. Боги не примут такую жертву. Но, может, Певчим пригодится новенький раб…» Послышалась неровная поступь, которую Виктор узнал прежде, чем раздался голос Тарнетта: «...Эту фамилию и впрямь лучше никогда не произносить вслух: о незавидной судьбе твоей семьи перешёптываются до сих пор», «Вчера от несчастного случая погиб очень похожий на тебя ученик, его звали Виктор Раймонд. Пепельным адептам мы об этом сообщить не успели. Думаю, ты сможешь занять его место. О прошлом не переживай. Скоро оно навсегда перестанет тебя беспокоить». Лес расступился, и Виктор наконец увидел то, куда так стремился — особняк его семьи, некогда ослепительно белый и прекрасный. Привалившись к сосне, он наблюдал, как пламя танцевало на крыше и на знамёнах со звездой, заключённой в круг. Каждый камень в этом доме был осквернён беззаконными ритуалами, огню придётся хорошенько постараться, чтобы его очистить. Пламя лизало ноги Виктора, когда он поднялся на веранду, но не обжигало, приняло, как родного. Входные двери были выломаны из петель, Виктор прошёл прямо по ним, но вместо холла он оказался в тронном зале. Резные колонны подпирали потолок, со стен свисали флаги с серебряными муренами, но сильнее всего в глаза бросался трон из красного обсидиана и особа, сидящая на нём. Закинув ноги на подлокотник и покачивая носком сапога, София терпеливо ждала, пока Виктор приблизится к ней. В алой судейской мантии она выглядела так, будто этот трон высекли специально для неё. — Я уже начала сомневаться, что ты выдержишь спуск, — губы самозванки растянулись в улыбке, остальное лицо скрывали бражники. — Ожидание того стоило. Наконец я знаю секрет, почему Скорбящий палач не смог одурманить тебя. Перерождённая душа! Вот откуда в тебе столько упрямства — весь в бабушку. Наслышана, что все перерожденцы безумны и не доживают до пубертата. Если бы не клеймо Хранителя, то тебя ждала такая же участь. Иронично, правда? На дне колодца голос самозванки звучал непривычно громко, не сравнить с её обычным шёпотом. От неё веяло древней силой, взращённой сотнями и тысячами жертв. — Просто закончи это. Я нашёл тебя. Сделал то, что ты хотела. Отпусти меня. — Ну же, не будь таким поспешным! — самозванка убрала ноги с подлокотника и села прямо. — Моё сокровище оказалось ещё дороже, чем я предполагала. Дай тобой налюбоваться. Если бы в моих руках оказалась хоть пара сотен таких, как ты… Виктор устало прикрыл глаза. Как его раздражал этот голос, некогда родной, а теперь ненавистный. — Что ты хочешь от меня? — То, что объединяет живых и мёртвых — утолить голод. Ничего нового, верно? Ты, бывший мертвец, как никто можешь понять мои желания. Дай им свободу! Твори что хочешь, Виктор, всё, что считает нужным твоя сломанная, искажённая, но такая удивительная душа, а я помогу тебе в этом. Вместе мы забудем про голод. Разноцветные мотыльки ползали по лицу самозванки, вечно скрывая её глаза — и это тоже неимоверно раздражало. — Сначала убери с себя её лицо. — И кого ты хочешь видеть? Своего маленького друга? — самозванка обратилась в Хейда, чьи изуродованные губы кривились в ухмылке. — Или друга побольше? — она изобразила Даниила с его бессменной сверкающей улыбкой. — У тебя так мало сердечных привязанностей, что даже выбирать не из чего. — Не нужен мне этот маскарад. Своё лицо у тебя имеется? Оставаясь в личине Даниила, самозванка задумчиво постучала пальцами по подлокотнику. Вопрос ей явно не понравился, но сегодня она была настроена благосклонно: — Ты знатно позабавил меня своим прошлым. Так и быть, я не против поделиться кусочком своего. Фигура Даниила взорвалась бражниками, они хаотично заметались вокруг трона. Их крылья сложились в новую личину: высокую, смуглую женщину в платье нежно-сиреневого оттенка. Через её грудь тянулась серебристая лента, подколотая брошью в виде бражника. Неукротимые каштановые кудри плавно развеивались в воздухе, словно под водой. На носу с горбинкой поблёскивало пенсне, через которое смотрели ярко-синие раскосые глаза. Изображения этой женщины висели во многих квадрианских академиях как олицетворение всего ужаса, что могут творить беззаконники. На этих картинах она сидела на том же троне из красного обсидиана, только руки её были по локоть в крови невинных людей. — Вновь пытаешься меня надурить? — прорычал Виктор. — Альму Кэйшес давным-давно сожгли приближённые. — Каждый день я внимаю, как этим именем люди проклинают друг друга. И всё же, с годами мне всё труднее соотнести его с собой, — самозванка с безразличием разглядывала брошку на своей груди. Вместе с новым лицом она и заговорила совсем иначе. — Не было никакого сожжения. Во всяком случае — не меня. Дарнелл и в те времена славился дождями, хлещущими с неба без устали, а крематории ещё не снились и в бреду городским зодчим. Меня, едва живую, засунули в железный гроб. Как видишь, доброй погоды квадрианцы не дождались — решили отделаться от моего духа иначе. Сталь, мол, должна была обернуться темницей, а дабы почитатели не смогли извлечь моё тело, гроб сбросили в колодец. Увы, расчёт их оказался недальновиден: под тяжестью моей ловушки дно обвалилось, и я провалилась куда глубже, чем мечталось приближённым. Виктор кивнул. История звучала невероятно, но его собственная судьба оказалась куда безумнее. — Почему Гаруспик зовёт тебя Двуглавым? Ты не показывала ему, кем являешься на самом деле? — Поверь, любопытный нос, ты не желаешь познавать меня столь близко. — Ты знаешь, как неохотно я иду навстречу тому, кто пытается от меня что-то скрыть. Это лицо — очередной маскарад, верно? — Забавно, — Дикая Кэйшес коснулась губ костяшкой пальца и хмыкнула. — Когда-то Гаруспик говорил мне нечто подобное. Надеялся, глупец, увидеть в этом подсказку, как меня уничтожить. Хрипловатый смех отразился от стен, а сама Кэйшес, как и весь тронный зал, распалась на крылатые частицы. Рассеялась иллюзия, столь любезно созданная для Виктора. Вместо гранитных плит под ногами валялись обглоданные кости, они были всюду, куда только падал взгляд. Трон оказался не троном, а железным гробом, покорёженным от мощного удара, с пятнами ржавчины на боках. Влажные белёсые нити плотно обвивали его как кокон. Невидимая ладонь придавила Виктора, заставила рухнуть на колени. Словно заворожённый огоньком мотылёк, он был околдован существом, что неспешно вылезало из кокона. Безумное сочетание человека и насекомого, с длинными костяными конечностями, раздутым телом и идущими от лопаток недоразвитыми крыльями, с которых стёрлись почти все чешуйки. Обтянутый жилами и зачатками мышц череп покачивался на длинных шейных позвонках. В глубинах его глазниц разгорались пугающие карминно-красные огоньки. — Видишь, что со мной сделали Тарнетт и Гаруспик? — Череп существа треснул, разошёлся посередине. Вместе с ним раздвоились и шейные позвонки, а грудная клетка раскрылась огромной пастью, идущей от самого брюха, с торчащими, как зубья, рёбрами. — Порвали на части. Так неудобно. Медленно перебирая конечностями, существо подползло к Виктору. Разделённые части черепа торчали по обе стороны смердящей пасти, как усики насекомого. Виктор смиренно протянул руку. Не дрогнул, когда острый костяной палец провёл по вене. Вместо крови из-под кожи вылез алый бражник с янтарными «глазами» на оборванных по краю крыльях. Заурчав, существо сжало добычу тонкими пальцами и засунуло прямиком в свою утробу.***
Виктор открыл глаза. На потолке висела знакомая паутина. Он вернулся в тюремную камеру. Нога неприятно щипала — запоздало он осознал, что у него отрезали палец. Точно, Гаруспик об этом спрашивал. Оставшиеся четыре пальца выглядели сиротливо без своего младшего собрата. — С пробуждением, Курьер. Рад, что теперь вы полноправно в наших рядах, — послышался голос Якоба. Бывший гвардеец налил из графина воды и подал чашку Виктору. — Надеюсь, я не мешаю. Хотелось бы поговорить о том, что вы видели в колодце. Прохладная вода ласкала горло. Виктор пил не спеша, размышляя о… многом. — Мне тоже есть о чём спросить, — наконец сказал он. — Вы что-нибудь помните о моей семье? Вряд ли Якоб пришёл сюда ради чего-то другого, и всё же вопрос заставил его отвести взгляд. Сам Виктор не знал, что чувствовать к этому «страшному человеку в чёрном». Ненависть? Благодарность? Безразличие, как и раньше? — Ничего, кроме фамилии, — наконец признался Якоб, так и глядя куда-то в сторону лежанки Крыса. Он нервно пригладил ладонью седые виски. — В те годы ваши родители были не первые и не последние заговорщики против империи. Бунты вспыхивали один за другим, мы едва успевали наводить порядок... Никто тогда не знал о Левиафанах. Арчибальд III с ведунами, как и с заговорщиками, разбирался жестоко — а ваша семья сочетала оба греха, — бывший гвардеец запнулся, видя по лицу Виктора, что его эти оправдания не сильно трогают. — Не тревожьтесь, зла на вас я не держу — когда-то я был таким же инструментом в чужих руках. К тому же вы меня пощадили. Уверен, если бы захотели — пуля угодила куда надо, — Виктор невольно потёр шрам на плече. Якоб всё-таки обернулся к Виктору и теперь блуждал взглядом по его лицу. Пытался увидеть в нём того самого мальчишку в парчовой жилетке, обречённого на смерть. — Честно скажу: я долго сомневался, правильно ли тогда поступил. Не милосерднее ли было добить вас, чем оставить раненого и одинокого без особого шанса получить помощь. Это были не первые и не последние сомнения в том, что я делал на службе Арчибальду III… Что и привело меня в итоге к Двуглавому. — Как видите, я всё-таки выжил. — Выжили, — кивнул Якоб и засунул руку во внутренний карман пальто-реглана. На колени Виктора упал увесистый кошель. — И выиграли. Думаю, вы знаете о споре. Танмир предложил, что раз никто не угадал вашу судьбу, то вы заслужили забрать куш. — Неужели все согласились? — Виктор жалел, что не видел лицо Лиховида в тот момент. — На его стороне оказалось достаточно голосов. Как-никак вы теперь один из нас. Не буду больше мешать отдыхать, но если захотите поговорить со мной или потренироваться — я всегда готов составить компанию, — несмотря на слова Виктора, в голосе Якоба всё равно слышались отголоски вины. Что ж. Вот оно и случилось. Небо не перевернулось, земля не разверзлась огнём. Непреложные законы продолжали работать так же, как обычно, ожидая, когда Виктор начнёт их нарушать. А нарушать он будет.
