Ворон ворону глаз не выклюет

      Отрывок из потрёпанного журнала.              Запись № 55:              «Глашатай втянула меня в войну, которую я не выиграю. Но сдаваться не собираюсь. Пусть моих сил недостаточно, но есть нечто, способное навсегда упокоить мертвецов — их главный враг, падальщик. Предтеч. Но как возродить то, что было давно уничтожено? Я не знаю. Могу только экспериментировать и подражать предкам».              На полях схематично нарисован птичий скелет, в грудной клетке которого сияет камень.              «Месяц наблюдений. Кости покрылись чёрной плёнкой, на свету она блестит всеми цветами радуги. Похожей слизью покрыт и остов Молчащего. Тот самый «ихор», о котором писали дейхе?              Три месяца. Сегодня на меня напали бандиты — их души я скормил Малышу. Дар засиял чуть ярче, слизи стало больше. Я на верном пути.              Десять месяцев. «Жизни» в Малыше до сих пор нет. Мало жертв? Или Дара недостаточно, чтобы он мог развиться в нечто большее? Глупая была затея…              Год. Малыш начал кристаллизоваться! Когда-нибудь он, возможно, станет похож на тех чудовищ из записей дейхе, но на это уйдут столетия. Надо ускорить процесс. Что, если соединить полноценный фрагмент Предтеча и человеческий скелет?..»              Слова расплылись из-за капель дождя.              «...Глашатай вспомнила обо мне в самый неподходящий момент. Увидев Малыша, она взбесилась и уничтожила всё, над чем я трудился полтора года. Думал, она и меня испепелит — но я всё ещё нужен ей. К сожалению, она мне тоже.              Это знак. Я шёл в правильном направлении. Когда-нибудь эти знания мне пригодятся, и тогда у нас с Глашатай сложится совсем другой разговор».              Угол листа обгорел.       

***

      Не было в Дарнелле прекраснее места, чем остров Ахерон. Чистые, уютные улицы, каждая с собственным характером, парочкой домов с богатой историей, или на худой конец — с памятником. Почти как в столице, только здания выглядели приземистыми, словно недоросли ещё. Хватило одного дня, чтобы сорвать с Ахерона сияющий фасад благополучия. Под ним оказались гниющие язвы, кишащие червями, и несколько таких червей пришлось задавить в бакалейной лавке «На любой вкус».              Напольные часы пробили трижды: звон прокатился по торговому залу и растаял в вязкой, тревожной тишине. Чувствовался странный запах — смесь крови, пряностей и лёгкой кофейной горечи. В полумраке проступали ровные ряды стеллажей, стойка с кассой, весы с латунными чашами. На всю стену висел плакат с нарисованными сырами, колбасами, хлебом, да расписными баночками чая и кофе. Часть товара валялась на полу, как и пара-тройка трупов.              Дверь подвала негромко скрипнула. Казалось, это ветер баловался, но тут в проёме возникла тень. Виктор наклонил голову, чтобы не удариться лбом о притолоку, и замер, словно колебался — стоит ли ему спускаться в подозрительный тёмный подвал. От его ног не тянулись тени, и, пока это не стало заметно, он спустился в непроглядный мрак. Рука коснулась ножен, взгляд бегло ощупал силуэты шкафов и ящиков с продуктами — но Виктор пришёл сюда не за провизией.              Позади раздался тихий шорох. Не успел Виктор обернуться, как вдруг лезвие ножа чиркнуло по его горлу. Крови не было. Раны тоже. Лицо Виктора вывернулось к спине с пугающей лёгкостью, словно его позвоночник не из костей, а мягкой глины, и уставилось на убийцу. Перед ним в ужасе замер седой мужчина — опрятный, в бархатном жилете и кипенно-белой рубашке с галстуком-платком. Хозяин лавки. Последняя жертва. Мужчина заорал, отшатнулся — и остриё палаша вышло у него из груди.              Виктор, уже настоящий, отбросил тело и вытер тряпкой лезвие.              — Прекрасный результат для новичка! — послышался с лестницы возглас Лафайетта.              — Но ещё есть над чем работать. При более ярком свете ваш трюк сразу разгадают, — добавил Якоб. Он всегда был скуп на похвалу.              Морок так и замер в оцепенении, бледное подобие с пустым взглядом; оно распалось бражниками, едва Виктор посмотрел ему в глаза. Почему двойники всегда получаются такими неживыми? Будь здесь Кэйшес, она бы съязвила: «Коль сам ты мертвец, чего ждёшь от своих отражений?» Но её нет. Уже давно нет.              Лампы озарили подвал желтоватым светом. Лафайетт перешагнул через хозяина лавки, вздыхая: «Какая досада. Столько лет плодотворного сотрудничества — и наш союз трагично пошёл ко дну… Дон Раймонд, будьте любезны, достаньте вон тот ящик. Грузите его сразу в телегу». Работать пришлось быстро. Левиафаны наверняка уже знают, что обнесли одну из их точек. Бегло чиркая в записной книжечке, Лафайетт указывал, сколько надо взять консервов, муки, сахара, крупы, мыла, спичек и прочей важной мелочи — всё, в чём нуждалось курьерское убежище.              — Мистер Атталь, время! Мы должны вернуться на фабрику до комендантского часа, — крикнул Якоб с улицы, закидывая в телегу очередной ящик.              — Любите вы меня торопить, дон Морхатт. Делано наспех — и сделано на смех, как поговаривала моя матушка.              В тайнике под кассой Лафайетт отыскал печати — их вполне хватало, чтобы состряпать доверенности и накладные. Размяв пальцы, как перед игрой на клавикорде, он принялся за подделку документов. Виктора без дела тоже не оставил: «Готовьте телегу, а я пока оставлю Левиафанам наше пламенное послание».              Перетаскав ещё дюжину ящиков, Виктор заодно прихватил со склада моток мешковины. Вместе с Якобом они накрыли полотном ящики — в нынешние времена еда ценилась дороже золота, такой груз лучше не выставлять напоказ. Когда всё было готово, к ним вышел Лафайетт. Он быстренько сунул под мешковину небольшой бочонок, судя по маркировке — с вином.              — Мистер Атталь, опять вы за своё!              — Ну что вы сразу в крик, дон Морхатт. Это гостинец для Танмира, хочу сгладить наши с ним углы. Сами знаете, каким он может быть. Пара комплиментов его сестре — и опять волком смотрит.              — Перестаньте играться с чувствами Тунары, тогда и не будет острых углов, — ворчливо отозвался Якоб и схватился за оглоблю. Колёса скрипнули и увязли в грязи, но вместе с Виктором они выкатили телегу на дорогу.              — До чего же чёрствый вы народ, — с наигранным сожалением произнёс Лафайетт. — Нельзя сказать приятное слово женщине, чтобы не уличили в корыстном умысле.              В бакалейной что-то бахнуло, из окон повалил густой дым — послание Змея и правда оказалось «пламенным». Сам он шёл чуть впереди да покрикивал на зазевавшихся людей. Свой любимый бежевый костюм он сменил на одежду поскромнее: сейчас чем меньше привлекаешь внимание — тем больше шансов выжить, но даже в обносках Лафайетт притягивал чужое внимание. При взгляде на столь обходительного господина трудно представить, что когда-то он бороздил моря и грабил торговые суда.              — Мистер Атталь, если не секрет: как так вышло, что вы стали пиратом? Или вас принудили? — Виктор, утомлённый однообразным скрипом колёс, решил хоть как-то развлечь себя беседой.              — Вы тоже считаете, что я больше похож на конторского писаку, чем на головореза? Многих обманула моя блестящая чешуя, — Лафайетт улыбнулся и смахнул с лацкана пальто невидимую пылинку. — Когда-то я мечтал о совсем другой жизни: стать преуспевающим ростовщиком и деньгами проложить себе путь к уважаемому обществу. Ха! Моё пылкое сердце жаждало слишком многого и слишком быстро, вот я и стал пешкой в играх торговых гильдий — за это щедро платили. Но стоило мне впервые ступить на палубу «Сизого всполоха», как я забыл о детских фантазиях. Море стало моей единственной страстью, а команда — семьёй.              Улыбка Лафайетта потускнела, пока он смотрел куда-то вдаль — туда, где остались его родные берега.              — Увы, Бриссо уничтожил всё, что было мне дорого. Так моя скромная персона оказалась здесь, рядом с вами.              — Раз вы настолько очарованы морем, почему не нашли себе новую команду, когда сбежали из Вердестта? — спросил Виктор и нервно стиснул оглоблю на плече. Этот разговор вдруг стал для него не просто утолением праздного любопытства.              — Двуглавый украл моё сердце раньше. А я верный мужчина, любовниц не завожу, — несмотря на шутливый тон, лицо Лафайетта омрачила застарелая тоска.              Пугало осознание: даже отомстив, Виктор останется пленником города и древней твари из колодца. Двуглавый предупреждал его, да, но до Разделения ещё теплилась надежда, что он сможет перехитрить судьбу. Думал, что Курьеры просто не искали выхода — да и зачем им? Но вдруг спасения из волчьей ямы и вправду… нет?              Его одёрнул Якоб: увлёкшись безрадостными мыслями, Виктор сбился на широкий шаг, и телегу повело в сторону. Проще было бы тащить повозку в одиночку, но Курьерам приходилось гнуть спину и делать вид, что они вот-вот свалятся от усталости. Беззаконники и раньше скрывались, но прежде Дарнелл относился к ним чуточку терпимее, чем в остальных цивилизованных частях империи. Город напоминал кипящий котёл, где веками бурлило и смешивалось варево из разных народов, идей и пороков — как тут отделить одно от другого?              Но тот Дарнелл, который встретил рассвет после Дня основания, стал иным, переродился в огне и крови. Безумные глаза в объятиях щупалец, что следили за жителями со стен, перекрыли новые знаки: алые ромбы, серые крылья, призывы жечь беззаконную погань. Измученным дарнеллцам нужен был враг, на которого можно свалить все беды, и они его нашли.              — Императрице нет дела до наших страданий, а приближённые Квадранты — жалкие трусы, прячущиеся под её юбкой! Их слабость пробудила проклятье Дикой Кэйшес! Но над могилами Хоррусов вновь засиял лик Поющей девы, и что это, как не призыв объединиться под её знаменем?! — орал на всю площадь заводила: упитанный мужчина в зелёном одеянии Духовного судии и с красной лентой на предплечье. — Империя бросила нас! Только мы можем себя спасти! Не нужны нам лживые приближённые. Не нужна слабая кровь Аргеллов. Единство и верность Непреложным законам поможет восстановить порядок! Пришло время новых героев! Вместе мы очистим Дарнелл!              — Вместе мы очистим Дарнелл! — толпа вторила ему, сливаясь в единый рёв.              Ещё пару недель назад эти пламенные речи посчитали бы бредом, но Виктор сам видел «Поющую деву». Да что там — все в Горбах её видели! Огромное крылатое создание, рождённое из голубого пламени, а затем растворившееся во мраке ночи. Наверняка её призвал Морт — тот, который ублюдок с птицами. Или, может, прав был дух Серого холма, когда нашёптывал в страхе, что Поющая дева — ловушка? Принесёт ли вестница новый порядок? Раньше им стала Квадранта, а теперь кто? Левиафаны?..              Виктор с Якобом прибавили шагу, стараясь увести телегу подальше от бунтовщиков. Эти люди с алыми лентами на рукавах и ромбами на лицах называли себя «голосами Квадранты», «птенцами Поющей девы» или вовсе — «новым Законом». Рядом с ними даже Лафайетт старался вести себя скромнее, но их компания всё равно привлекла внимание одного из крикунов.              — Эй, чего тащите? — рявкнул тот, заступив дорогу. Поперёк его широкой груди тянулся грязноватый красный шарф.              Курьеры бегло переглянулись. Приструнить бы наглеца, но они рассчитывали на быструю и тихую вылазку за припасами, и лучше этого плана держаться до конца.              — Пожертвование, — голос Лафайетта сахарился от дружелюбия. — Для больницы. Спешим ужасно, будьте добры, освободите нам дорогу.              — Так и думал — жратву везёте, — ухмыльнулся новозаконник и хлопнул ладонью по рукояти топора. — Выгружайте половину. Кострам Пламенного судии нужно топливо, а его бойцам — пища. Вы же хотите вернуть порядок на улицы Дарнелла?              — Конечно, добрый господин! — Лафайетт прижал ладонь к сердцу. — Нам только в радость помочь верному делу. Но вы же понимаете, что творится в больницах: без еды несчастные гибнут если не от ран, так от голода. Нас ждут дети, женщины, старики… Припасов в телеге совсем немного. Если заберёте половину, то наша помощь потеряет всякий смысл. Взгляните сами.              Приподняв край мешковины, Лафайетт кивнул в сторону ящиков. Мужчина подошёл без страха, ведь у него в руках топор, а за спиной — толпа новозаконников. Он заглянул в кузов, и его мясистое ухо оказалось на уровне лица Лафайетта. Тот наклонился ближе и прошептал:              — Видите, добрый господин, я правду говорю. Отпустите нас с миром.              Змея скользнула между губ Курьера и нырнула в ушную раковину. Мгновение — и блеск золотистой чешуи исчез. Новозаконник моргнул, остолбенел, а взгляд его потускнел.              — Ваша милость спасла многих людей от голодной смерти. Хорошего дня! — Лафайетт похлопал мужика по плечу. Когда одурманенный фанатик наконец придёт в себя, «враги народа» будут уже далеко — возможно, на другом острове.              У моста, соединяющего Ахерон и Паясу, им пришлось задержаться: к вечеру перед блокпостом собралась толпа, все спешили вернуться домой до комендантского часа. Тут ведовство не поможет — Курьеры честно отстояли очередь на досмотр. Якоб облокотился о борт телеги и закурил папиросу; Виктор попросил у него несколько спичек и развлекал себя тем, что учился смотреть через пламя. Только упорством он мог компенсировать недостаток таланта.              — Ещё до беспорядков я успел навести справки у своих людей про нож, которым убили вашу хранимую, — вдруг заговорил Лафайетт. Он встал так близко, что задел руку Виктора локтем. Призрачная тень, которую только-только получилось разглядеть за спиной девушки из очереди, дрогнула и исчезла. С усилием подавив всплеск злости, Виктор бросил прогоревшую спичку себе под ноги.              — И как?              — Никаких зацепок, — Лафайетт виновато покачал головой. — А ведь я посылал весточки далеко за пределы Дарнелла. Увы, после Дня основания часть моих информаторов вылетели пеплом из труб крематория… Если убийца жив, то он чертовски осторожен. Или ему просто везёт.              — Знаю, — буркнул Виктор, потирая пальцем серную макушку спички. — Спасибо, что хотя бы попытались мне помочь.              — Кто, как не я, поймёт ваше желание отомстить за близких, — Лафайетт мягко улыбнулся. — Не тревожьтесь: если кости убийцы ещё не испепелили, то мы его отыщем.              Виктор на это хмыкнул. Многое он мог сказать о «помощи» Курьеров, да решил не обижать собеседника.              — Ваш скепсис понятен, — его мысли не укрылись от внимательного взгляда Лафайетта. — Карамия и Ведьма не спешат помогать, а Гаруспик слишком увлечён Левиафанами — так дело не сдвинется. Я напомню прекрасным дамам, что теперь вы один из нас, а значит, пора выполнять обещания.              — Боюсь, ваших слов не хватит, чтобы «сгладить наши углы».              — Подарите Карамии бутылочку шинстарийского вина, и она точно станет ласковее, — хохотнул Лафайетт. — Как Курьер вы прекрасно справляетесь со своими задачами, а что было в прошлом — то должно остаться в прошлом. Приходите завтра в убежище. Подумаем, как найти вашего убийцу.              Возвращаться на фабрику не хотелось, но не зря же Виктор чужими жизнями проложил себе дорогу к Курьерам. Хотя теперь, когда он обрёл силу Двуглавого, так ли ему нужна помощь? Вряд ли искать людей сложнее, чем управлять мороком. С этими мыслями Виктор зажёг спичку — ему ещё многому надо научиться.              Время ползло тягуче, как смола. Очередь гудела: люди спорили, ругались, а констебли пару раз палили в воздух, чтобы остудить толпу. Одному проныре, рискнувшему под шумок стащить что-нибудь из телеги, Якоб сломал руку. Виктор нервно перекатывал спичку между пальцами: как же долго, долго! Он терпел всю эту мороку только ради обещанной награды.              И даже в такой сутолоке, когда чужую злобу можно почувствовать кожей, Лафайетт оставался безупречен в своей учтивости. С вежливой улыбкой он показал констеблям груз, а на вопросы про оружие, висящее на поясах у Виктора с Якобом, тут же растёкся патокой:              — Хранителей больше нет, вот и приходится искать других защитников. Без сопровождения теперь и шагу не ступишь: по пути меня едва не ограбили бунтовщики. Как они смеют прикрывать свои злодеяния именем Квадранты! — и помахал контрактами, на которых стояли печати бакалейной «На любой вкус». Всё предусмотрел, хитрый змей.              Обаяние Лафайетта, подкреплённое кипой бумаг, наконец убедило констеблей открыть путь к мосту. Самая простая часть дороги осталась позади. На Паясе кончилось слабое подобие порядка: едва за поворотом скрылись огни блокпоста, как сразу полезли желающие пристать с вопросами о грузе.              Когда телега въехала на территорию кондитерской фабрики, её бока украсили новые щербины и бурые пятна.              — Вылазка удалась. Отличная работа, мистер Раймонд. Как и обещалось, часть груза — ваша, — Якоб вытащил из телеги увесистый ящик. — Хотя не понимаю, зачем вам столько?              — У меня зверский аппетит.              Виктор прижал добычу к груди и спешно попрощался: небо темнело, а надо успеть добраться до Тараска. К счастью, у блокпоста почти никого не было — мало кто решался сунуться на остров, где теперь негласно правили айрхе. Виктора уже знали в лицо и пропустили без особых вопросов.              Ящик позвякивал, словно погремушка; если кто услышит, то наверняка заинтересуется его содержимым. Драться с громоздкой ношей в руках будет неудобно, и потому Виктор послал вперёд бражников — разведать путь. Каждый день он повторял этот утомительный марш-бросок с тех пор, как над Горбами явилась Поющая дева. Весёлая началась жизнь, не заскучаешь.              К тому времени, как Виктор добрался до «Рыбьего хвоста», Дарнелл окутала ночная мгла, пропахшая гарью и смертью — эта вонь нескоро выветрится с улиц. Он задержался у крыльца цирюльни и поднял взгляд на второй этаж: из приоткрытого окна тянулась мелодия колёсной лиры — Виктор безошибочно узнал её звучание. Чем дальше от столицы, тем реже встретишь скрипку и чаще услышишь этот грубоватый, но любимый народом инструмент.              — Встречай, Сорока! Я не с пустыми руками пришёл, — окликнул он, пока сбивал налипшую грязь с сапог. Никто ему не ответил, и встречать, конечно, не торопился.              Виктор поднялся по лестнице, стараясь не биться ящиком о стены. Он толкнул дверь плечом, и сразу в нос ударил запах канифоли — резкий, но уже почти родной. Как же хорошо после долгого дня снять потяжелевшее от сырости пальто, глотнуть тёплый, заранее приготовленный для Виктора чай, усесться на стул, да вытянуть уставшие ноги.              Всё это время Хейд сосредоточенно возился пинцетом в медной птичке. Приладив детали друг к другу, он закрутил винтики, настолько крошечные, что Виктор едва мог их разглядеть. Самодельным ключом завёл птичку, та раскрыла клюв — но и звука не обронила.              — Не понимаю… — Хейд убрал инструменты в чемоданчик и со вздохом откинулся на спинку стула. — Я ведь собирал такие игрушки раньше. Как я мог забыть, что с ней делать? Всё же просто.              — Вспомнишь ещё. Граммофон ведь починил? Вот и птица у тебя запоёт.              Хейд хмыкнул, но губы всё-таки дрогнули в улыбке — молчаливая благодарность. Порой было нелегко разобраться, что кроется за уродливыми ухмылками, но Виктор в этом поднаторел. Не самая сложная наука.              — Не устал от шума? Раньше ты всегда предпочитал тишину, — он кивнул в сторону граммофона, надеясь отвлечь Хейда от его неудач. Найденная в соседнем доме пыльная и облепленная паутиной рухлядь теперь блестела, как на витрине, а игла ровно скользила по пластинке.              — Когда у тебя пятеро детей, тишина кажется ненормальной.              — Хейд, у тебя нет детей.              — Да-да, — вор торопливо отвёл взгляд. — Лучше покажи, что ты там притащил.              — Целый ящик консервов! Хватит нам на пару недель, — похвастался Виктор с нарочитым весельем. Глаза Хейда мигом заблестели в предвкушении сытного ужина.              Не так давно это простое «нам» звучало в их разговорах чужеродно. Пришлось привыкнуть — и к слову, и к канифольной вони, и к вечно захламлённому инструментами столу. Когда айрхе из Муравейника начали кидаться на любого энлода, замеченного возле Горбов, Виктору пришлось забыть про дом призрения. Возвращаться в курьерское логово жуть как не хотелось, а других вариантов, где можно спать без ножа под подушкой, было немного. Да и кто ещё присмотрит за Сорокой?              Пока Виктор жадно хлебал суп, Хейд делился новостями: где побывал, что утащил — например, пластинку с народной музыкой на колёсной лире. Поворчал, что нашёл дорогую картину с морским пейзажем, да только проку с неё теперь? Даже на сушёного окуня не обменяешь. Заодно вспомнил, как он со своим первенцем ловил здоровенную рыбу-пику — тут Виктору снова пришлось его одёрнуть. Хейд нервно рассмеялся, словно это была неудачная шутка, и уткнулся в тарелку. На самом деле, он хорошо справлялся. Дай ему время, и он подкрутит все расшатанные винтики в своей голове.              Но оставалась одна заноза, что не давала ему покоя.              — Ты заглядывал сегодня в Горбы? — спросил Хейд как бы между делом, а сам замер в ожидании ответа.              — Нет. Прости. Весь день добывал наш роскошный ужин.              Хейд кивнул, но во взгляде читался упрёк: «Ты обещал найти Айру, но каждый день говоришь одно и то же». Это начинало не на шутку злить.              — Не понимаю, зачем вообще его искать. Он чуть не прикончил тебя!              — Опять ты заладил, — ложка звякнула, когда Хейд слишком резко опустил её в тарелку. — Я же рассказывал, какое дерьмо случилось на холме в ту ночь. Во всём виновата пернатая стерва! Если я не найду брата, она ему весь разум выклюет.              Ложка в руке Виктора согнулась надвое, как бумажная. На языке много чего крутилось. К примеру: «Почему от морока тебя спас я, а не твой драгоценный брат?» Он мог бы спросить: «Ублюдок бросил тебя умирать, ты понимаешь это?» Или взять за плечи и встряхнуть: «Семья приносит одни боль и страдания. Ты погубишь себя, если продолжишь хвататься за сгнившие узы!»              Но Виктор промолчал. Вздохнув, он выпрямил ложку, подцепил кусочек мяса и отправил его в рот. Следом и Хейд начал ковыряться в своей тарелке. До конца ужина в цирюльне звучала лишь задорная мелодия из трубы граммофона. Не всё шло гладко в их попытках ужиться рядом, но обиды редко доживали до утра. За окном целый город пожирает сам себя, зачем им поступать так же?              Когда посуда была вымыта и убрана, Хейд плюхнулся на диван и, шипя от боли, стянул рубашку. Трещины в рёбрах остались единственным поводком, удерживающим вора рядом с цирюльней. Так бы он давно улизнул в Горбы, искать свою смерть.              — Ну, как там прорехи в моей шкуре? — нетерпеливо спросил он, подставив израненный бок.              — Бинты чистые, хороший знак.              — Ха, я же говорил — на мне всё заживает, как на собаке. Если бы в тюрьме кормили лучше, я бы мигом зализал раны и свалил из той дыры.              Виктор покивал, стараясь не думать о том, сколько крови ему пришлось пожертвовать вольту, чтобы Хейд сейчас мог сидеть рядом и самоуверенно ухмыляться. Пусть и дальше считает, что в этом заслуга его бычьего здоровья.              — Перестанешь лазать по руинам — глядишь, и рёбра заживут быстрее. Тебе нужен покой, Хейд.              — Знаешь, когда акулы не двигаются — они умирают. Вот и я такой же…              Пока Виктор возился с бинтами, он не сразу заметил, что Хейд снова «ушёл»: рядом сидит уже не его напарник, а пустая оболочка с застывшим взглядом — собственные двойники и то выглядели живее. Пришлось стянуть бинт чуть сильнее. Боль мигом выдернула Хейда из счастливых видений о жизни, которой никогда не было.              — К слову об акулах и развалинах. У меня для тебя кое-что есть.              Хейд бросил в руки Виктора зажигалку. Добротная вещь, красивая: серебряный корпус украшали костяные накладки с гравировкой в виде акулы, скользящей по завиткам волн.              — Хочешь, чтобы я загнал её скупщикам?              — Шевели мозгами, Виктор. Ты вечно глазеешь то на спички, то на свечки. Если будешь вытворять такое при посторонних, тебя посчитают чудилой в лучшем случае. Папиросы найдёшь сам.              Крышка откинулась с приятным щелчком, лёгкое движение пальцем по колесу, и вспыхнул ровный длинный язычок пламени. В такую «замочную скважину» смотреть куда удобнее, чем в дрожащий огонь спички, но…              — Ты же знаешь, я не очень люблю пользоваться крадеными вещами.              — Краденой она была раньше, а теперь это подарок от твоего лучшего подельника. Цени, твою мать, и пользуйся.              Виктор прыснул, едва сдержав смех, и убрал зажигалку в карман.              Ночь выдалась не такой спокойной, как вечер. Хейд уже давно спал, когда за окном послышались голоса, крики и грохот — где-то завязалась потасовка. Бражники парили вокруг цирюльни, они чуяли пролитую кровь, они слышали стук десяти сердец, и скоро их осталось девять, восемь… Виктор не спешил вставать с кровати, но держал нож наготове, гадая, кто мог сунуться так глубоко в выжженный квартал. Левиафаны? Мародёры? Полиция? Вскоре шум стих. Живых рядом не осталось. Так Виктор и пролежал в тревожной дрёме до самого утра, пока хмурый рассвет не озарил спальню.              Каждый день начинался одинаково — с радио. Уже стало привычкой завтракать под монотонный голос диктора, пока тот зачитывал сводку: в каких районах неспокойно, где открыли новый пункт раздачи еды, напоминание о комендантском часе — рутина. Хейд потянулся к выключателю, как вдруг диктор объявил: с сегодняшнего дня Дарнелл переходит под контроль Чёрной гвардии.              — Императрица вспомнила про нашу помойную кучу. Долго же до столицы новости доходят, раз спохватились только сейчас, — со смешком заметил Хейд и щёлкнул рычажком.              — Гвардия знает, как противостоять влиянию Скорбящего палача. У них получится навести здесь порядок.              — Новый корм для Левиафанов, вот они кто, — Хейд распахнул окно и зажмурился, когда осенний ветер лизнул его лицо. — Смотри-ка, дождь кончился. Хорошая погодка, чтобы на дело пойти. Я как раз приметил вчера интересное место, но решил тебя подождать… Ты же сегодня свободен?              Если выбирать из двух зол, то лучше Виктор полезет в чужой дом, чем вернётся в курьерское гнездо — но Лафайетт ждал его, и пришлось Хейду отказать. Для вылазки в город требовалась основательная подготовка: хорошенько запрятать костяной нож и вольт, рассчитать безопасный путь с учётом утренних новостей… Словно он собирался штурмовать крепость Багортт, а не пройтись по городу.              — Пора искать нового подельника. Старого год не дождёшься, — ворчал Хейд, пока Виктор застёгивал пальто.              — Лучше меня всё равно не найдёшь.              — Ну-ну, нос не задирай. Поищи в городе топливо для примуса, иначе жене скоро не на чём будет готовить.              — Хейд, у тебя нет…              — Ни хрена у меня нет, да, я помню. Иди уже.              На первый взгляд Хейд выглядел нормально: подперев щеку ладонью, он склонился над картой Дарнелла и водил карандашом по измятой бумаге. Но нет, он не строил маршруты по пустым домам — он пытался вспомнить город, в котором провёл почти всю жизнь. Ещё недавно Хейд мог спросить: «Мы на Жемчужном Серпе, да?» — и всё равно путался. К сожалению, такие раны Виктор не мог вылечить даже кровью.              Перед тем как двинуться к блокпосту, стоило проверить ночных гостей. Бражники, подобно ищейкам, летели на запах смерти к телам в переулке неподалёку. Айрхе валялись в грязи вперемешку с энлодами. Виктор присел на корточки и приподнял край алого шарфа, повязанного на руке одного из мертвецов. Новозаконник… Видимо, решили перейти от слов к делу, и попытаться вырезать источник всех бед города. Что ж, охрана Муравейника дала им достойный отпор.              Костяной нож освободил души от связи с плотью. Мотыльки вспорхнули, их крылья пестрели красками, будто луговые цветы под солнцем. Левиафанам уже и делать ничего не надо — империя сожрёт сама себя.