Глава № 7. Лов Вöралöм
13 октября 2024 г., 19:25
Топор в руке тяжелее клятв, данных у дольменов предков, но куда тяжелее оказалось нести девчонку-беловоронку на своём плече. Ступени под ногами сменяли одна другую, на каждой осталось по багровому отпечатку подошвы сапог. Всяк охотник должен следить за тем, чтобы не выдать добыче своего присутствия… Да прятаться больше не от кого. Все мертвы.
«Киюр», — зовёт важенка с изящно загнутыми рогами. Раньше олениха напоминала воплощение зимы: шерсть как иголки инея, с бурыми отблесками морозного заката, теперь осквернена угольной чернотой. Глаза её тоже изменились: окрасились в алый цвет злобы, цвет сводящего с ума голода, цвет его, Киюра, ошибок.
«Не торопись, — важенка поддержала Киюра рогами, когда он пошатнулся. Подъём отбирал слишком много сил. — Лов Вöралöм — особое испытание так да. Залечи плоть, успокой дух, и охота пройдёт ровно».
Олениха ударила копытом о ступеньку и растворилась в тенях. Киюр помнил время, когда вместо костяной короны бабуля Зарань носила седые косы. Она ведала, как исцеляться землёй, кореньями и травами, но её учение не помогло в ловушке из кирпича и металла. Нечем было Киюру залечивать дыры от пуль и порезы от ножей.
«Наверху ли где ли большой зал, сойдёт для охоты», — рядом мелькнула морда рыси, прадеда Ябора. Всегда на шаг впереди, ни одна опасность не минует его острого взора.
Ступени винтовой лестницы упёрлись в дверь. Любят же низменники сунуть в дом побольше дверей, а вот Киюра они злят до трясучки. Разломал уже с десяток деревяшек в этом здоровенном и мертвецки холодном жилище, но здесь под тонким слоем краски скрыли железячку. Справится ли с ней топор?
Дверь почернела, как щепка от касания огня, и на Киюра уставилась сотня краснючих глаз.
— Мы спасём-залечим тебя! Пусти кровь, кровь, кровь! Накорми нас! — крики Нейро звучали почти умоляюще. Ему вторил хор голосов.
«Не слушай кöрмöсов, а повелевай ими», — рыкнула прабабка Эхийя и в облике волчицы бросилась на дверь. Сама не отличалась от нечистого, да посейчас страшила их пуще огня. Нейро сбежал, куда — неясно. В идол его не загнать, больно могучим стал, своенравным. Однако он вернётся, ещё голоднее и злее.
Киюр пнул дверь ногой, пока руки заняты, но та не поддалась. Крепкая, зараза. А вот Хранишка ведал, с какой силой бить и куда, любую преграду сносил, как буря — сухие листья. В самом Киюре сил осталось на дне крынки, зато прадед Туган щедро поделился своей. Медвежья мощь побежала по рукам, как древесные соки по весне, и Киюр с размаху треснул около замка обухом топора. Что-то хрустнуло, и дверь открылась. Сработало. Знания йитöда помогали выжить в дикой природе, но в озверевшем городе учиться надобно у местных.
Комната находилась на самом верху башни, как надзирательское гнездо — во все стороны глядеть в окна можно. На полках стояли чучела совы и ястреба, а парочка лис и кривоватый волк застыли в угрожающих позах на полу. Киюр оскалился, когда увидел на стене голову козла-тэка с огромными, загнутыми дугой рогами. Куда ни повернись — всюду наткнёшься на взгляд стеклянных глаз. Сразу видно, что раньше здесь обитал местный вожак, такой же бестолковый, как и многие низменники: охотиться на зверей угодно для пропитания или ритуала, а не веселья ради и глумливого трофея на стене. «Чти живых тварей как своих предков. И те и другие человеку жизнь дают» — простая, но важная мудрость, которую с малых лет вколачивают в ум. Всё у низменников шиворот-навыворот.
Прадед Йиркап на ирбисовых лапах обошёл до нелепости здоровенный стол, от которого пахло дубом, чернилами, древесной стружкой от стопки бумаг и кожей от толстых журналов.
«Па! Видать, нет у хозяина иной гордости, окромя здоровенной деревяшки!» — хохотнул он и махнул хвостом, раньше украшенным узором из колец и полос, пока чернота не скрыла всю красоту.
Хотелось посмеяться вместе с дедом Йиркапом, но Киюр слишком измучен. Хромая на раненую пулей ногу, он добрался до приставленного к столу кресла. Высокую спинку украшала вычурная резьба, ну вылитая корона — и вновь Йиркап засмеялся, да так заразительно, что улыбка сама на лицо просилась.
Киюр усадил свою ношу в кресло и подвигал затёкшим плечом. Беловоронка была хоть и мелкая с виду, да не пушинка. Всё станет куда проще, если Айлин заговорит и наконец-то пошевелится, но она так и сидела на мягкой обивке, как кукла на витрине магазина. Киюру не нравились куклы. Они напоминали умерших девочек, которых зачем-то выставили всем на обозрение: такие же застывшие, с пустыми взглядами, твёрдые и холодные на ощупь. Киюр тыкнул Айлин в щёку. Тёплая.
«Не зови. Не вернётся, — морда волчицы опустилась на подлокотник кресла. Бабка Эхийя тоже беловоронка, как и Айлин, она должна понимать, что с девчонкой творится. — Пусть её разум и дальше остаётся под замком, так его никто не украдёт».
Но вдвоём выживать проще, чем одному. Все, кому Киюр доверял, погибли. Он отомстил за них: рубил врагов топором и рвал их глотки зубами. Но куда податься теперь? На вёслах далеко не уплывёшь, только рычащая лодка справится с течением, но вдруг Киюр дёрнет не то и загорится? Видел он такой случай, когда впервые в Дарнелл явился, и с тех пор рычащих лодок сторонился. Придётся ждать, пока вода успокоится.
Киюр опустился на пол рядом с Айлин. Уложил голову на сидение, почти касаясь лбом чужого колена в полосатой штанине. Сначала Айлин не захотела никого видеть, теперь не захотела слышать. Спряталась, закрылась ото всех — от врагов, от друзей. Киюр осторожно коснулся её мизинца, вдруг в этот раз достучится? Кожа у беловоронки мягкая была, ни одного шрама, — а вот Киюр на десятую весну перестал считать их количество, — и цвета красивого, напоминал шкуру благородного оленя. Сам Киюр с головы до ног покрылся дымной чернотой. Проклят, как и его йитöд.
Глаза чучела тэка загорелись красным, почернела бурая шерсть.
— Пусти-пригласи нас! — кричал козёл голосами Нейро и его хора. — Пусти! Пусти! Мы всё сделаем-исправим сами!
Рука Киюра сжалась на горле Айлин. Крохотное усилие, и он избавится от обузы.
«Не слушай кöрмöсов, а повелевай ими!» — повторила Эхийя как заговор, она скалила зубы, угрожала. На сей раз Нейро не сбежал. В нём всё больше голода и меньше страха.
Пальцы сжались на девичьем горле чуть сильнее. Осквернить, сломать, поглотить — вот чего хотел Нейро. Среди йитöда разгорелся спор: «Жизнь беловоронки обходится нам дороговато», — «Её ценность того стоит да чё да», — «Мы должны влить её кровь в потомков кодаров! С ней наше племя станет сильнее», — «Чистоту всё равно не сохраним. Беловоронок пошти не осталось, молодняка дак тем паче», — «Отыщем подходящего черноворона. Кровь-то одна, пусть и выдохлась за столько вёсен на чужбине ли где ли», — «А если не отыщем, то сойдёт и Киюр».
Хорошо Майр с сестрой не слышали, какую судьбу йитöд задумал для Айлин — иначе обложили бы всех пра-пра до десятого колена. Леди Удачи вместо слов взялась бы за оружие, как урождённая горянка. Хорошей бабой она была, баской и доброй. Пеклась о Киюре с ласковой заботой, какую он лишь от мам видел. Майр тоже заботился, по-своему. Славные люди были, с открытым сердцем, и опять Киюр не смог никого защитить. Всё повторилось, как с Гаруспиком…
«Таков их выбор — рискнуть жизнью за-ради беловоронки. Уважай его. Не хочешь, чтоб их жертва стала напрасной — борись до конца, как они боролись», — зарычал медведем прадед Туган Многорукий. Слову он предпочитал битву, но если решил поговорить с потомком — то всегда по делу.
Киюр отпустил горло Айлин. Если йитöд придёт к согласию, бороться с его общей волей будет непросто. Невозможно. Кто не исполнил Клятву на крови, тот не заслужил право голоса. Ох уж эта Клятва… Когда-нибудь он докажет кодарам свою силу. Тогда никто не сможет указывать ему — ни батя, ни йитöд, — и будет он вправе выбрать жену по велению сердца, а не долга.
Простреленная нога захолодела. Киюр честно постарался встать, но так тяжко стало ему, так больно, что он присел на подлокотник кресла. Хуже было только в день посвящения, когда он во время Лов Вöралöм сразился со всеми предками, чтобы они посчитали его достойным и присоединились к йитöду. Сотня их была. Осталось семеро… Всё в Дарнелле работало неправильно, и Киюр стал неправильным, когда ступил на эти проклятые земли. Как сестра могла стремиться к жизни подобной? Жива ли она? А вдруг её злой поток в море унёс?.. Тогда его долгое путешествие окажется пустым. Бесполезным.
«Девка жива. Ми чувствуем это», — бабуля Зарань потёрлась большим носом о плечо Киюра. Теплее на сердце стало, спокойнее.
«Прошлое тянет вниз ли куда ли. Оставь лишний груз. Токо так сможешь выжить», — от шёпота Безымянки мигом стало зябко. Предки забрали её имя, развеяли её тень, но с голосом ничего поделать не смогли.
Прежде чем готовиться к охоте, надобно проверить, не ползёт ли ещё какая погань к дому. Подволакивая ногу, Киюр приблизился к одному из окон и упёрся чёрными ладонями о стекло, чтобы удержать равновесие. В горах, когда люди спят, глаза открывают множество тварей помельче. В Дарнелле тоже днём и ночью кипела жизнь. А теперь — пустота. Ни зверей, ни людей. Но это хорошо: добрых гостей не дождёшься, скорее тухляки соберутся с силами и вновь постараются отобрать беловоронку.
С такой высоты Киюр видел самые далёкие уголки Дарнелла: и холмы Гобов, и башню маяка, и жалкое подобие гор вокруг островов. Город походил на чашу с супом, а торчащие из воды дома напоминали кусочки мяса и картошки. В животе забурчало. Вот бы чего пожрать найти, хоть немного. В таком деле лучше ориентироваться на запах металла, а не еды — в железных сосудах мясо всегда свежее, как ни странно. Вместо пищи Киюр смог почуять спирт. Тоже годная находка. Он принюхался к горлышкам бутылок: почти от всех пахло ягодами и дрожжами, только в одной, прозрачной, не оказалось примесей. Ткань для перевязи нашлась в шкафу: на деревянных вешалках рядком висели однотипная форма и белоснежные рубашки. Потом не воняли. Пахли мылом и немного крахмалом. От такой смеси хотелось чихнуть, но главное, что тряпки чистые.
Ещё у Хранишки была игла — которая и лечит, и калечит, — и тонкая нить. Ничего похожего на полках и в коробках не нашлось. Недолго думая, Киюр смочил лоскуты спиртом, да намотал поверх ран — много их было, больше, чем он смог бы выдержать. Жив остался лишь благодаря Нейро. Неугомонный чёрт сожрал всех жителей мрачного дома, всех тухляков, всех… всех циркачей. И отдал чужие жизни Киюру. О такой жертве он не просил, а отказываться было поздно. Теперь вся свора клокотала в груди, требовала крови — но он держался. Напоминало одержимость йитöдом, но от связи с предками Киюр не чувствовал себя настолько грязным.
Ничего, ещё можно всё исправить. Киюр очистит себя, очистит Нейро, проведёт мёртвых в Сьöд Ковтыс — и порядок восстановится. В тот же миг его раны начнут истекать кровью, успеть бы найти помощь, но где? Хранишка обещал остаться рядом, а сам пропал. Киюр и не надеялся на низменника, ещё чего! Но всё равно стало чуточку обидно.
«Воняешь слабостью. Никогда не верь чужакам», — зашипел Райда, его гигантское чешуйчатое тело окружило Киюра кольцами в предупреждение. Угодить деду всегда было непросто: что ни делай, в ответ услышишь ругань. Однако Райда остался в йитöде, когда другие замолкли.
«Ойбай! Йитöд никогда не думал о тэныд как о родной крови. Тэ исполнитель их воли. Тэ обязан передать своё бремя потомку. Замкнутый круг дак да. Разорви его!» — зашептала Безымянка. Её голос самый тихий, но всегда будет услышанным, даже против воли.
— Мы поможем-усилим тебя. Нас не семеро. Нас не сотня. Нас больше! — в этот раз Нейро прильнул к руке Киюра, обвил её дымными крыльями. Походил на разбухшую летучую мышь. Киюр успел погладить его между торчащими ушами раньше, чем бабка Эхийя клацнула зубами. Горько было видеть безумие друга, но Лов Вöралöм должно его излечить.
Надо скорее подготовить всё для охоты. Это в горах достаточно прислушаться к сердцу, и оно приведёт к одной из пуповин земли, моста до Сьöд Ковтыс — изнанки мира, чёрной долины мертвецов. Жизнь рождается из земли и возвращается в неё после смерти — таков порядок. В Дарнелле пуповин нет. Земля ничего не даёт и ничего не получает; всё уходит вглубь, но не в Сьöд Ковтыс. Киюр пытался разведать, что за голодная пасть такая завелась, блуждал по канализациям, искал лазейки, пути. Нашёл Курьеров. Вместе с Гаруспиком не раз спускался на самое дно убежища, но истину они не раскопали. Не успели.
Мам рассказывала о Тшыг Вом — проклятых местах, где земля лишь поглощает, а не даёт. Самый древний Тшыг Вом находится на севере, в ледяной пустоши. Потому и жизни там нет: вместо пуповин подо льдом скрываются голодные пасти — к счастью, навеки заснувшие. Под Дарнеллом есть свой Тшыг Вом, и он не спит, а разрастается подобно язве.
«Три острова пропитаны кровью наших предков, Киюр. Новые хозяева получили заслуженное возмездие», — сказала на это Эхийя и оскалила зубы. Киюр не сомневался в мудрости бабки, но разве крови беловорон достаточно, чтобы появился Тшыг Вом? Спорить, однако, не решился.
Лов Вöралöм — особая охота, и оружие для неё требуется подходящее. Правила говорят: срежь с тальника ветвь, настругай кору тончайшей стружей, а стружу — заплети в косы. Так и получится инау. Если какой дурак полезет без инау в Сьöд Ковтыс, то назад не вернётся. Но у Киюра нет ветки. И времени тоже нет. Но чему он научился у Гаруспика, так это хитрости: не надо бояться отойти от правил и традиций, ритуал всё равно сработает, если в него верить. Вся сила — в твёрдой воле, а не струганных палках.
«Много о себе думаешь так да, раз позволяешь коверкать традиции!», — в ярости шипел дед Райда на ухо Киюру, пока тот рвал на тонкие лоскуты занавеску и привязывал ленточки к топору. Сталь лезвия будет мешаться, но вокруг и так лежало полно железячек. Ничего. Киюр справится.
Следующий шаг — подготовить приманку. Молоко духам по нраву, его нужно побольше да посвежее, но где Киюру хоть плошку взять? Пришлось использовать араку, молочную водку. Бутылка с ней стояла вместе с другими, от которых пахло спиртом и ягодами. Киюр вылил в кувшин всё до последней капли, чтоб наверняка. Следующее подношение нашлось на столе, среди чернильниц и прочей ерунды, и выглядело оно как фигурка скорпиона. Мастер вырезал из цельного куска янтаря тончайшие лапки и хвост с жалом — а кровь дерева силу имеет, и немалую. Кровь человека тоже нужна. Киюр пролил свою, благо ран хватало, не пришлось резать новые. Подумал. Сгрёб с карниза за окном немного снега, растопил его в ладонях и полил водой руку Айлин: засохшая кровь на её коже размягчилась, стекла в кувшин розоватыми каплями. Хорошее подношение вышло, щедрое. Мало кто устоит. Нейро и его свора — точно нет.
Осталось благовоние. Хвостатая тень Ябора с намёком покрутилась у чучела совы. Её лапы прибили к подставке из спила ели — хоть она и покрыта лаком, его можно счистить и добраться до древесины. Сойдёт. Пучок багульника Киюр всегда носил с собой, тратил редко, берёг. Листочки покрошил в керамическую чашку, от которой пахло кофе, туда же закинул еловые стружки.
Вот с огнём задачка вышла посложнее. В племени Киюра все носили спички — на удивление толковая штука, и не скажешь, что их низменники придумали. Если носить коробок в промасленном кожаном мешочке, то без огня не останешься и в дождь. Киюр тоже полюбил горящие палочки, несмотря на запах серы, но весь его скудный запас поломался в битвах и теперь сгодится только на растопку. У Майра в карманах наверняка есть коробок… Нет, нет, просто нет, ни за что. Вожака воров и так ограбили, забрали самое ценное — душу.
Дед Йиркап посмотрел на возню Киюра с обломанными спичками, фыркнул в усы, и рыком позвал к себе: унюхал зажигалку в кармане пиджака, висящего в шкафу. Немного усилий, и огонь в чашке обратился в дымящие угольки.
Первым Киюр обдымил инау из топора. Комнату обдымил. Беловоронку тоже обдымил, заодно прядь её белых волос срезал и под язык положил. Поставил чашку на пол и начал обвязывать себя лентами: левое колено обвязал, правое колено обвязал, левый локоть обвязал, правый локоть обвязал, левое запястье обвязал, правое запястье обвязал… Дело долгое, но важное. Помогало настроиться. Топор он положил перед чашкой, ладони остатками тепла согрел и начал хлопать. Без тюнгура будет непросто: от его звука всё внутри дрожит, и духи трепещут тоже. Вместо бубна придётся обойтись ладонями. Очередное отступление от традиций.
Хлопнул — топнул. Хлопнул — топнул. Танец должна сопровождать песня. Особая песня — в каждой семье её мотив передают от поколения к поколению. Первые звуки не меняются веками, Киюр узнал их ещё ребёнком. Позже добавил свои звуки, когда прошёл испытание и стал мужчиной. Следом запел Туган, запел Райда. Запели Зарань и Эхийя. Подвывал Йикарп, вторил ему Ябор. Безымянка мурчала тихонько. Шесть теней и одна, что не отбрасывает тени, кружили вокруг потомка. Йитöд пел каждый свою песню, одновременно похожую и непохожую.
«Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Поймаем ми душу Нейро и его жертв!»
Хлопнул — топнул. Хлопнул — топнул. Ленты трепетали от малейшего движения, как языки огня.
«Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Очистим ми душу Нейро и его жертв!»
Хлопнул — топнул. Хлопнул — топнул. Киюр — врата между живыми и мёртвыми. Киюр — пуповина, которая ведёт в Сьöд Ковтыс. Ходы ему открыты и по ту сторону, и по эту.
«Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Поглотим ми душу Нейро и его жертв!»
***
Сьöд Ковтыс. Чёрный Дол. Отражение верхнего мира, куда приходят блудные души для последнего суда. Здесь небо и земля темны, словно беззвёздная ночь. В Сьöд Ковтыс ведёт множество врат, но выход один — за семью холмами, за семью испытаниями. Не всем по силу дойти до конца, и в этот раз путь стал намного сложнее — в руках охотника кувшин с подношением из соков дерева, человека и зверя. Должен сберечь каждую каплю. Саму жизнь сберечь, которую так алчут в смерти. «Лов Вöралöм! Кара тöҥöш, С тремя основаниями чёрный пень. Тот, кто знает, на олене подъезжает, Заклиная, проезжает мимо чёрного пня. Тот, кто знает, с бубном подходит, Заклиная, минует чёрный пень. Кто должен выжить, с этого места домой вернётся, Кому предначертано умереть, тот мимо этого пня проходит». Песня важенки раскрывает спрятанное от глаз живого гостя — чужака в долине мертвецов. Вместе они взбираются на холм, и встречает их чёрный пень, страж на границе миров. Три основания его врезаются в землю, разламывают камень извилистыми корнями, будто железными лапами. Мимо не пройти — корни вмиг опутают ноги, утянут под землю. Но кара тöҥöш можно обмануть. Подводит охотник к пню важенку, и та послушно сгибает передние ноги, да опускает голову на пень. Топор-инау описывает круг, и так много сил охотник вкладывает в удар, что раскалывает надвое и олений череп, и кара тöҥöш. Путь открыт. Охотник пролезает через щель в пне и спускается с первого холма. «Лов Вöралöм! Чёрный пень — место суда, Позади него старуха с пятью козами, Хозяйка кипящего чёрного котла. С четырьмя ушками чугунный котёл, Душу доброго очищает, Душу злого себе забирает». Песня волчицы срывает завесу со второго холма. Впереди их ждёт старуха, мешает она черпаком кипящее варево в здоровенном котле. Согбенную фигуру скрывает тёмный плащ, из-под которого выглядывают нити серебряных волос, подобные паутине, свисающей с векового дуба. Рядом со старухой пасутся козы — пять её оживших теней с шерстью чёрной, как смоль, и глазами, полными таинственного света. Хозяйка котла слепа, но зрячи её неразлучные спутники. Волчица повинуется движению топора и бросается вперёд, щелкает зубами рядом с шеями чёрных коз. Столько шуму поднимает! Ругается старуха, метко бьёт волчицу черпаком по макушке, хватает её за шкирку и бросает в чугунный котёл. В котле том булькает и плещется сила, способная очищать или поглощать. Пока волчица пронзительно воет от нестерпимых мук, охотник успевает сойти со второго холма незамеченным. «Лов Вöралöм! Бестолковые распутницы, Неопрятные, в рваном наряде, Липкие, словно смола, чернавки, С распущенными чёрными волосами, С железными косами, опутанными пять раз, Семь одинаковых чёрных дев». Песня ирбиса раскрывает тайну третьего холма. Семь чёрных дев кружатся в вихре, их движения текучи, будто пламя, мерцающее в темноте. Длинные волосы, закрученные в железные косы, блестят на головах словно обручи. Ластятся девы к охотнику, кружатся вокруг него кольцом, из которого невозможно вырваться. Их голоса как шёпот ветра, что ласково зовёт за собой. Жадно тянутся они то к охотнику, то к его кувшину со столь желанным подношением. От распутниц невозможно отвязаться: они будут кружить в танце вечность, пока не сдашься. Достаточно разок поддаться соблазну, и каждая из дев обовьёт дурака железной косой, поймает его душу в силки. Охотник выплёвывает им под ноги белоснежную прядь: пусть видят, что другим нет места в его сердце. Девы разлетаются в стороны, они кричат, визжат, осыпают проклятиями. Их гнев обрушивается на ирбиса, и пока девы рвут его шкуру на семь частей, охотник минует третий холм. «Лов Вöралöм! Преграда из девяти быков, С грохотом и рёвом, в схватке сражающихся. Выбуривающие глубокое озеро слёз, Раскалённое красное озеро, Бездонный чёрный разлом». Песня медведя помогает взойти на четвёртый холм. В тот же миг долину сокрушает оглушительный раскат. Девять быков стоят на вершине холма, исполинские, с мускулами из чёрного камня. Их глаза, пылающие красным огнём, полны ярости и безудержной силы. С глухим рёвом, от которого звенит воздух, они бросаются друг на друга. Рога встречаются с треском, будто два горных хребта столкнулись в неумолимом поединке. Их борьба — нечто первозданное, древнее, как сама земля. Мимо быков не пройти без боя, но о победе не может идти и речи. Природа — несокрушима. Заместо охотника на холм поднимается медведь. Стоит он среди девяти быков, одинокий и неустрашимый. Медведь рычит, и быки отвечают на его вызов. Когти-ножи высекают искры на каменных шкурах, выбивают пыль и мелкие осколки. В каждой атаке — отчаянная храбрость, в каждом рывке — стремление победить. Охотник прижимает кувшин к груди, прикрывает его от летящих во все стороны осколков, и тенью проскальзывает между бьющих об землю копыт. К звукам раската присоединяется хруст медвежьих костей. До последнего не сдаётся свирепый зверь, и этого времени хватает, чтобы охотник спустился с четвёртого холма. «Лов Вöралöм! Чёрное озеро, Человеческой боли и страданий плёс. Чёрное озеро хранит печаль тех, Кто не обречён судьбой на конец». Песня рыси срывает вуаль с пятого холма. Его вершину венчает озеро. Тёмные воды, пропитанные страданием, впитывают в себя все тени, поглощают малейший свет. Время здесь остановилось в ожидании, когда чья-то боль вновь сольётся с водами озера. Охотник опускается на колени и плачет по людям — чужим, но ставшим ему ближе родных. Плачет от тоски по объятиям мам. Плачет от одиночества, которое рядом с йитöдом обжигает сильнее. Всю боль отдаёт озеру, до последней капли, и его шаг становится легче пера. Идёт он по чёрной воде, как по земле; рысь следует за ним, но тонет, едва сделав шаг. Охотник не оборачивается, чтобы помочь, и спускается с пятого холма. «Лов Вöралöм! Красное озеро, Кровь из сердца льётся. На олене знающий подъедет, Заклиная, проезжает этот красный яр. С бубном знающий подъедет, Заклиная, проезжает этот красный яр». Песня полоза вьётся тропкой ввысь шестого холма. Красное озеро похоже на открытую рану в теле земли — кровь сочится из самого сердца мира, густая и непрозрачная. Его воды несут не только страх, но и напоминание о жизни, о её хрупкости и страданиях. Озеро шипит, обжигает — тем больнее, чем больше в сердце ненависти и гнева. Но никуда не деться охотнику от своей ноши. Топор указывает полозу войти в кипящие воды. Терпит полоз, ждёт, пока охотник ступает по нему, как по тропе. Красная вода разъедает чёрную чешую, но шестой холм уже остаётся позади. «Лов Вöралöм! Волосяной мост — мимо не наступи, Волосяной мост — неправильно не наступи. На олене знающий подъедет, Заклиная, проезжает волосяной мост. С бубном знающий подъедет, Заклиная, проезжает волосяной мост. Кому предначертано, мост не пройти». Песня изгоя приводит охотника к последнему испытанию. Мост из конского волоса соединяет края разлома, под ним — пустота. Кто не сможет на другую сторону перейти, тот окажется запертым в пространстве между мирами. Кто мост перейдёт, тот увидит камень с отверстием, через которое в мир под солнцем вернётся. Охотник выливает подношение в разлом. Пустой кувшин откидывает в сторону, надобности в нём больше нет. Сжимает охотник топор и ступает на волосяной мост — тонкий, но крепкий, будто натянут он самой судьбой. Ему навстречу ползёт гигантская летучая мышь, в крыльях которой прячутся сотни кричащих теней. Здесь, над бездной, и решится исход погони. Бешеного зверя следует убить, но эта охота — ради исцеления, а не смерти. Охотник мотает головой, требует уступить дорогу. Мышь не слушается, всё злее кричат тени в её крыльях. Она бросается прямиком на топор охотника, но одного удара мало, чтобы успокоить всю сотню голодных душ. Рычит нечистый, борется. И вдруг оборачивается в новую личину. — Ме привёл тэнад мам из Сьöд Ковтыс, чтоб тэ привёл из Сьöд Ковтыс войско. Но где оно? Тень бати мотает охотника в сторону, вместе наклоняются они над бездной. — Тэ нарушил столько правил! Уподобился дуракам из низин. Не исполнил Клятву. Позор кодаров. Позор семьи. Тень бати мотает охотника в другую сторону, дрожит конский волос. — Пропах углём и сталью. Тэ недостоин нефритового белдуша. Недостоин хранить покой кодаров. Не стать тебе настоящим тöдысь! Посмотри себя. Ты — кöрмöс! Сердце охотника пропускает ход. Лопается волосяная нить под его ногами. «Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Поймали ми душу Киюра!» «Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Очистили ми душу Киюра!» «Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Лов Вöралöм! Поглотили ми душу Киюра!»***
Нейро осторожно потрогал кончик шипа. Судя по цвету-запаху, для обработки кости использовали смесь из масел и смол. Не хотелось бы испытать на себе силу горского яда, но по-другому вряд ли получится разгадать-исследовать, из чего Киюр готовил свой парализующий состав. Может быть, он сам расскажет. Со временем. Когда успокоится. «Впусти! — тэк ударил о пол копытами и потряс рогами-серпами. Он напоминал игрушку из разноцветных лоскутков, скреплённых нитями янтаря и пурпура. — Не тэ здесь хозяин так да!» Неудавшийся ритуал изгнания наглядно показал, что Киюр слишком ослаб-выдохся, чтобы претендовать на место хозяина. Иной мертвец воспользовался бы шансом украсть чужую жизнь, но на счастье козлёнка, Нейро ценил их дружбу-связь. Он в силах всё исправить. Особенно сейчас, когда после долгих страданий в мышином идоле, его мысли наконец-то вернули былую остроту-чёткость. Впрочем, изысканиями на тему парализующей смеси можно заняться позже, пока достаточно знаний-наблюдений о её свойствах. Нейро перевёл взгляд с шипа на лежащую в центре кабинета девушку. Его дочке было столько же лет, когда их поселение нашёл-погубил Скорбящий палач. Как она выглядела?.. Как её звали?.. Воспоминания о семье давно покрылись слоем пепла. Скорбящий палач лично истоптал костлявыми ногами весь Синий Хребет, чтобы уничтожить последних Белых ворон, а теперь захотел приблизить к себе чудом выжившую девчонку. Смех, да и только. Хотя за этой Белой вороной стоило побегать. Она виток развития, а не деградации, как случилось с айрхе. Сила её «желаний» поражала. Захотела — перестала расти. Захотела — перестала видеть-слышать Древних, и всех вокруг заодно. Впечатляюще! Случись этот виток немногим раньше, и Белые вороны давно бы воспрянули, как в далёкие времена, и упокоили всех Древних, прежде чем они успели набрать силу. Но увы-увы, эпоха дейхе давно прошла. Нейро взялся за неблагодарную работу подчищать-разгребать мусор за предками, и для этого он должен смотреть далеко вперёд: нельзя позволить Скорбящему палачу заполучить девушку. Лучше самому использовать её ценную кровь. Наклонившись, Нейро вытянул правую руку дейхе в сторону. Примерился, ударил чёрным остриём в центр ладони — слабовато вышло, только поцарапал. К мальчишескому телу надо привыкнуть. Раз норовистый козлёнок отказывался помогать-слушать, Нейро обратился к более щедрой аудитории — лоскуткам, что вихрем кружили по кабинету. О, с какой нетерпеливой дрожью они ждали момент, когда их согреют-накормят тёплой кровью — настрадались, бедолаги. Нейро намотал на руку разноцветные нити-жилы и почувствовал прилив сил. Немного концентрации… Во второй раз удар получился достаточно сильным, чтобы прибить ладонь к полу. Тэк ревел-злился, но ничего поделать не мог. Как же обременительно кого-то спасать, особенно если не получаешь за это никакой благодарности. Кончик ещё одного шипа проследовал по венам на левой руке, освобождая всё больше нитей сирени и золота — так и хотелось попробовать их на вкус. Нейро заштопает-украсит полотно Киюра чудесными нитями Белой вороны и жертв работного дома. А ещё кутёнка. Его обязательно надо найти, вытянуть из сердца жилы серебра и пурпура, все до единой. Никакой жертвы не жалко ради нового ученика-напарника в войне против Древних. «Хватит. Остановись. Тэ делаешь токо хуже», — вместо угроз тэк перешёл к мольбам. Поздно, поздно. Надо было слушаться старших — слушаться Нейро, лучшего друга-наставника, а не сварливые тени родственников. Вдруг лоскутные человечки натянули нити, требуя внимания. Где-то неподалёку появились новые жертвы — и много, раз души так оживились. Нейро выглянул из окна на улицу, осмотрелся-прислушался. С восточной стороны к дому причалило несколько лодок, но что за люди явились — сложно сказать, издалека не получалось разглядеть их нити. Да и какая разница? Для шедевра Нейро подойдут любые цвета. Вновь застучал тэк копытом: «Тэныд всегда будет недостаточно жертв! Тэныд прибьёшь нас обоих так да! Пусти!», но его голос потонул в ликующих криках: «Пир! Пир! Пир!», — повторяли души в исступлении. Нейро облизнулся. Его голод тоже раззадорился. Пальцы Нейро нежно коснулись нитей и сплели из лоскутных человечков множество рысей, ирбисов, волков, змей и медведей — образы сами приходили в голову. Его создания ринулись на нижние этажи, визгливый смех и радостные вопли потоком заполнили больше не безлюдные коридоры, смешались с криками новых жертв. Любые попытки сопротивления разбивались о гнев мертвецов и топор Нейро. Всё складывалось гладко, пока не явились осквернённые в красных мундирах. Одного взгляда достаточно, чтобы узнать прислужников Древнего: их души были сотканы из подгнивших жил и скручены в отвратительные узлы, похожие на личинки. Они вздумали сопротивляться, да так жёстко, что Нейро пришлось менять тактику на ходу. Прислужники опасны, но их всего шестеро. Кому-то хватило костяного шипа, кого-то удалось заманить в мастерские и напасть исподтишка, а если немного поугрожать тем, кто слабее — то вместо погони за Нейро прислужники начинали забавно носиться по работному дому, чтобы найти укрытие. Сегодня Нейро — охотник, а не жертва. Каждый его шаг — это часть ритуала, древнего и безжалостного. Он устроил собственное Лов Вöралöм. Но вскоре пришли новые люди. Среди них нашёлся тот, кто тоже посчитал себя охотником — он единственный не побоялся выйти против всей лоскутной стаи, во главе которой стоял Нейро. То был здоровенный нолош с подозрительно знакомой рожей, сотканный из прокажённых нитей пурпура и янтаря — прямо как у Киюра. Точно! Это же тот самый мерзавец, который постоянно использовал Нейро, угрожал ему, насмехался, пытал. Для него было забито второе место в списке «Обязательно вырвать сердце-душу при встрече», сразу после кутёнка. Нейро подкинул в воздух костяной шип и ловко поймал его у основания. Сегодня он поквитается за былые унижения. Всё зло вернётся сторицей. — Крыс, прошу тебя, остановись. Ты меня узнаёшь? Посмотри внимательней: я Виктор, мы жили вместе в тюрьме, не раз присматривали друг за другом. Помнишь? Здоровяк медленно ступал по залитым кровью плитам на полу, его шаги отзывались эхом в одном из множества коридоров, где встретились их пути. Руки он держал перед собой — всячески притворялся безобидной овечкой. Но Нейро видел, и не раз, какое безумное-жестокое чудовище скрывалось под обманчиво мягкой овчиной. — Я не хочу вновь с тобой драться. Опусти топор. Я помогу тебе, как обещал. Вероятно, здоровяк считал себя героем, который протянул спасительную соломинку бедному-несчастному мальчишке. Нейро запрокинул голову и расхохотался, следом заверещали лоскутные тени. Помощничек нашёлся, вот умора! Такой дуболом может помочь одним способом — камнем по голове. Он уже чуть не зарезал Киюра. В том бою руку козлёнка сдерживали глупые привязанности, а вот Нейро только в радость будет повесить голову нолоша рядом с другими чучелами в кабинете наверху. «Не трогай Хранишку. Он не вражина!» — у тэка едва получалось перекричать мертвецов. Совсем хворо он выглядел, почернели яркие цвета. Это напомнило Нейро, что времени мало. Поглумиться над трупом врага можно потом, когда всё закончится и Киюр перестанет умирать. За спиной нолоша пряталась горстка недобитой добычи, все измученные-раненные. Справиться со всеми разом будет нелегко, но движением руки здоровяк приказал не вмешиваться. Неужели думал, что у него хватит сил выстоять против Нейро и его друзей? Так даже лучше. Пусть коридор станет волосяным мостом, с которого сойдёт только один. Нейро потянул за нить и призвал к себе медведя — тот упрямился, как и Киюр, но стоило вплести в него побольше чёрных нитей, и голод помутил разум Тугана Многорукого, великого воина и прочее бла-бла-бла. Рывок, и топор звякнул о лезвие меча; обманчиво безоружные руки нолоша за мгновение обнажили клинок. Нейро бился с яростью сотен страдающих душ, он жаждал сорвать с врага лживую маску сострадания: пусть все увидят, что он не охотник, а животное, кровожадный зверь. Но здоровяк утекал от всех взмахов топора, как вода, и практически не бил в ответ. Нейро рычал, Нейро кричал. Как же нолош бесит, бесит, бесит! Да ещё Киюр тянул за нити со своей стороны. Вдруг раненую ногу прострелила боль: нолош подсечкой повалил Нейро на холодный пол. Нужно шевелиться! Бороться! Сейчас Киюра убьют-зарежут! «Пусть, — тэк надавил рогами на спину Нейро. — Пусть Киюр помрёт как Крыс вдали от родного края. Пусть кости Киюра закинут в печь и раздробят душу на мелкие осколки. Если токо так можно тэ остановить, Киюр согласен стать жертвой». Нет, их ждала иная судьба. Их ждали свершения — великие, перекраивающие старые устои мира. Раз Киюр сдался, Нейро потащит его на спине. Он дёрнул рукой: пока нолош стоял так близко, можно успеть швырнуть в него ядовитый шип — но конечности не слушались. Тэк придавливал Нейро рогами к полу, звенели от напряжения нити. Неужели и козлёнок — предал? Всё повторилось, как с кутёнком. Но почему? Чем Нейро это заслужил? Что он сделал не так? Что?! — Крыс, — голос нолоша оставался до тошноты мягким и спокойным. — Позволь мне помочь тебе. Помнишь, я обещал? Всё будет хорошо. Никто тебя не тронет. Нейро рычал, шипел. Раз его верность никому не нужна, то и пусть! Тогда он сожрёт всех, кого только увидит, наберёт столько сил, что сможет пробиться к Скорбящему палачу в одиночку. Но сперва надо избавиться от нолоша. Тот опустился на колено, стянул со своей шеи шнурок с камнем — осколком кости Предтеча, навроде того, в который кутёнок сунул душу Нейро. Только не опять! Он дёрнулся в последний, отчаянный раз, но рога тэка давили-прижимали слишком сильно, и шнурок висельной петлёй успел затянуться на горле. — Крыс? — тихо позвал Хранишка. Все голоса смолкли. Совсем все. Впервые за пять вёсен в голове Киюра была такая звенящая тишина. Толком насладиться ею не вышло: следом за тишиной на него обвалилась лавина из боли, усталости и голода. Кажется, он истекал кровью. Перед глазами всё закружилось. Киюр без сил завалился на Хранишку, ткнулся лбом ему в плечо. В ответ его обхватили большими горячими руками — первое тепло за весь этот долгий день. Рядом с Хранишкой умирать почему-то не страшно.
