Ворон ворону глаз не выклюет

      Холод жалящими иглами прокалывает кожу, впивается в мышцы, в кости, и тело становится чужим, неповоротливым. Под ногами — пустота, и различить, где верх, а где низ, уже невозможно. Тьма покачивает на невидимых волнах, размывая границы пространства и времени.              Детский кошмар возвращается. Тот самый день, когда лёд треснул под ногами, и он провалился в омут. Один вдох — и речная вода хлынет в лёгкие, вытесняя воздух, а вместе с ним и волю к жизни. Тогда он и умер. Сирота, у которого остались только старший брат да обрывки воспоминаний об Ашвайлии, нашёл покой на дне речного канала — там, где годами гниёт забытый всеми хлам. Из полыньи выбралось нечто иное: кукушонок, прижившийся в чужом гнезде. Послушный исполнитель воли Глашатай. Вместе со второй жизнью ему не досталось главного: права ею распоряжаться.              Страшно. Как же страшно снова умереть в одиночестве. Брат не успеет привести взрослых на помощь. Прекрасная в своей чудовищности птица, сотканная из голубых всполохов, не явится в последний миг и не вытащит из реки.              Нет, нет… Надо сосредоточиться. Он посмотрел в отражение Глубинного Ужаса и встретился со своим страхом. А страх — это всего лишь эмоция. Её можно — и нужно — контролировать.              Если выпадет любая в руках возникает лук из чёрного ясеня. Они прошли вместе весь Тормандалл, пока в Дарнелле его не сломал одноглазый ублюдок. Тёмное дерево с обмоткой из кожи привычно ложится в ладонь. Когда он оттягивает тетиву, вместо стрелы с гусиным оперением в луке рождается луч лазурного света. Он сияет так ярко, что ослепляет, но сейчас и не нужно целиться. Вместо стали её наконечник — сила его воли, она пробьёт путь в любом месте, куда бы ни упала. Пальцы отпускают тетиву. Голубое сияние кометой разрезает тьму, оставляя за собой прореху — и вдалеке загорается свет, как путеводная звезда на ночном небе. Так сияет надежда. Та самая, что все эти годы вела его к цели, не позволяя утонуть в сомнениях и отчаянии.              Надежда, что всё было не зря. Что все его жертвы — не напрасны.              Холод отступает вслед за страхом. Он просовывает руку между тетивой и луком, закидывает оружие за спину. Начинает грести, с трудом преодолевая вязкое сопротивление воды, и с каждым движением спасительный свет становится ближе. Ещё чуть-чуть, последний рывок, и он наконец вспомнит!..              Внезапно круг света резко расширяется. Это не выход. Перед ним — сияющий зрачок сиреневого глаза, настолько огромного, что взгляд не способен охватить его целиком. Рядом с чудовищным оком всё, что казалось важным — желания, стремления, страхи, — сжимается до размеров пылинки, теряет вес и смысл.              Глаз просто смотрит. В этом взгляде нет ни ярости, ни любопытства, ни даже узнавания — только безразличие. Невидимые щупальца движутся где-то за гранью восприятия; их движение угадывается лишь по колебаниям воды. Они не пытаются схватить, не стремятся навредить. Их хозяин всегда молчит. Всегда наблюдает. Левиафаны чувствуют отголоски его эмоций — ненависть к дейхе, например. Но слышал ли хоть кто-то, чего на самом деле хочет Молчащий? Кажется, нет. Может, вылетело из памяти. Или было вырезано нарочно и спрятано в омуте.              Наверняка это очередное испытание. Преграда. Теперь страх не перед смертью — перед неизвестностью. Страх ошибиться. Страх того, что за гранью этого взгляда нет ни смысла, ни цели, и уничтожение Молчащего ничего не изменит. Потому что Левиафаны — не стадо, ведомое пастухом, а хаос, сплавленный из множества разумов.              Он не боится правды. Решительно плывёт навстречу глазу — тот смотрит с безразличием далёкой звезды. Тянется рукой к свету зрачка. Проходит сквозь него…              И выныривает из проруби. От неожиданности он едва не прячется обратно под воду. Слишком много красок после беспросветной тьмы: над головой раскинулось ночное небо, усыпанное звёздами, а поверх них, тонкой колышущейся вуалью, струится полярное сияние. Снежная пустошь серебрится в лунном свете. От горизонта до горизонта — ни домов, ни людей, ни деревьев, только скрюченные скалы, похожие на рёбра давно истлевшего гиганта. Их тёмно-багровую поверхность испещряют светящиеся прожилки, то ли мерцающие сами по себе, то ли отражающие сияние неба.              Глотка Предтечей. Многое он забыл, но это застывшее в вечном покое море — никогда.              Он хватается за кромку льда и, подтянувшись, наконец выбирается на поверхность. Как же приятно снова чувствовать под ногами твёрдую опору. Одежда уже сухая, а порывы ветра не заставляют сжиматься от холода, лишь дополняют гнетущую атмосферу запустения. Едва сделав пару шагов, вместо рыхлого снега он натыкается на нечто твёрдое. Толкнув препятствие ногой, переворачивает его — и видит человеческое тело… своё тело. Без сюрко, в чёрном плаще поверх гамбезона. Так он был одет во время недавней охоты на Левиафанов с Роучем и Муром.              И… он видит своё лицо. Не размытое пятно, не головоломку из разрозненных деталей. Как странно. Непривычно. Удивительно. Выглядит довольно молодо, если не обращать внимания на седину. Улыбнись это лицо — оно показалось бы дружелюбным, таким, что легко располагает к себе. Так и было раньше. А потом все люди стали для него одинаковыми, и с годами он начал забывать, как улыбаться естественно, по-доброму. Превратился в кривое отражение себя. Он наклоняется ниже, проводит пальцами по высокому лбу, прямому носу с огрубевшей от мороза кожей, по щекам. Пытается запомнить каждую мелочь — кто знает, сможет ли он снова увидеть себя, когда выберется из зазеркалья.              Утолив любопытство, он поднимает голову и замечает рядом ещё одно тело, припорошённое снегом. И ещё. И ещё… Их так много, что становится не по себе. Тропа из мертвецов тянется к холму с крутыми склонами, увенчанному двумя скалами. Они похожи на гигантскую арку, в проёме которой сияет луна — словно огромное око смотрит на него, навроде того, что осталось позади, во тьме. Под аркой мерцает огонёк. Туда ему и надо.              Но почему вокруг столько мёртвых тел?              Проведя рукой по груди двойника, он нащупывает щель. Её трудно назвать раной или дырой — скорее аккуратный разрез, ведущий в грудную полость. Сердца нет. А значит, кто-то — или что-то — может забрать и его собственное. На всякий случай он снимает с плеча лук. Ступает осторожно, стараясь не топтать самого себя, или хотя бы не наступать на головы. Одежда его копий меняется, но почти всегда поверх накинуто сюрко. Чем выше по склону, тем целее оно выглядит и блестит всё больше серебристых нитей. У всех в груди пустота.              Он словно перебирает фотокарточки в альбоме, наблюдая, как менялся за последние годы. Каждый труп — отрезанное воспоминание. Иногда он может угадать по внешности, когда это произошло. Вот, например, тела, не пережившие тот невыносимый месяц после убийства Хейда: впалые глаза с синяками от бессонных ночей, осунувшиеся лица, резко прибавившая седина. Много таких было, однотипных и жалких — видно, как плохо он контролировал себя в то время и буквально рассыпался на части.              По бороде легко вычислить год отшельничества на Горбах: хоть и жил в городе, но оказался отрезан от всех благ. А по тому, как она резко исчезла и волосы стали короче, — время, когда в его жизни снова появился Хейд.              Были и неожиданные находки. Одно из тел одето во льняное платье, расшитое узорами из чёрных и красных нитей, а передник из бурой ткани — увядающими цветами. Лицо скрыто под деревянной маской, застывшей в скорбной гримасе. Голову покрывает платок, из-под которого виднеются тонкие чёрные косы, унизанные янтарными бусинами. Так, кажется, наряжались степные плакальщицы — подружки невесты, обязанные оплакать её «смерть» для родной семьи. Он наклоняется, задирает маску на лоб. На вид мертвецу лет восемнадцать, седина заметна только в чёлке да у висков. Кажется, этот слепок ещё не встретился с Сияной — после их неудачного ритуала с Паразитом голова разом поседела наполовину. Что же вынудило его нарядиться в платье?.. Наверно, прятался от кого-то.              Этот холм из тел — как срез половины его жизни. Восхитительно.              На вершине, в безмолвной пустоши, одиноко теплится огонёк костра. Рядом, пристроившись на безжизненном теле, сидит парень в овчинном тулупе, подпоясанном шерстяным кушаком. Из-под накинутого капюшона выглядывают косички, унизанные костяными бусинами — из них седая только одна, у виска. Пламя пляшет на смуглом лице. Ему не больше семнадцати.              — Ты справился! — слышит он собственный голос. Жёлтые раскосые глаза щурятся, всматриваясь в гостя, и на губах расцветает улыбка. Так улыбаются родному человеку после долгой разлуки. — Путь занял гораздо больше времени, чем я рассчитывал. С другой стороны, это такие мелочи. В нашем плане столько всего могло пойти не так.              — Всё. Всё прошло не так. Но я и правда справился.              — И заслужил отдохнуть у костра. Устал ведь, наверное?              Да, он устал. Как же он устал.              Айра-из-прошлого взмахом руки приглашает присесть рядом, но как-то не хочется пользоваться его гостеприимством, пока в опасной близости поблёскивает лезвием топор. Айра-в-настоящем опускается на колено, лук держит наготове. Кто-то ведь должен был вырвать сердца у тысячи промежуточных Айр, разбросанных по склону, а этот осколок с косичками — единственный живой человек на всю пустошь, если не считать его самого.              — Нерадостный ты какой-то, а ведь так рвался встретиться со мной, — Прошлый вглядывается в гостя с мягкой укоризной. — Но я не удивлён. Чем больше вас приходило, тем подозрительней вы становились.              — Потому что я знаю, кто ты. Что ты. Тебя нельзя выпускать с этого холма.              Прошлый цыкает, качает головой. Бусины в косичках тихо звякают, напоминая бряцанье мелких косточек в гадальной чаше гаруспика.              — Каждый раз как в первый… Ну ничего, дело это поправимое. Скоро поймёшь, что не стоит меня опасаться.              — Левиафаны всегда стараются втереться в доверие, прежде чем залезть в голову.              — Что логично. Любое насильственное вмешательство приносит вред, — Прошлый разводит руки в стороны, признавая очевидное. — Мы-то прекрасно это знаем, не так ли? И ты сейчас слишком напряжён, возвращать себе память опасно. Так может… сыграем?              — С остальными ты тоже играл? — Настоящий кивает в сторону тела, на котором сидит Прошлый.              Шуба на нём покрыта пятнами крови и грязи — старыми, въевшимися в мех, и свежими, ещё поблескивающими в свете костра. Косы, лишённые бусин, свились в неопрятные колтуны. Вероятно, он из того периода, когда знак Молчащего на шее уже был выжжен раскалённым металлом. Горцы тогда охотились за ним до северной границы империи, загоняли как дичь. Только благодаря Глашатай удалось избежать справедливого возмездия.              — Они соглашались со мной и так. Веришь?              — Верю, — Настоящий не отводит взгляда от лукавого прищура Прошлого. — Тебе нет смысла врать.              — Себе. Нет смысла врать себе.              Прошлый медленно наклоняется к сумке, и Настоящий тут же нервно стискивает лук — слишком близко та лежит к топору. Но вместо оружия Прошлый достаёт свёрток сыромятной кожи.              — Так что, помнишь ещё правила Чӧс Туй?              — Помню.              Развязав шнурки, Прошлый раскладывает на плоском камне игровое поле. На мягкой коже размечены круги: внешний, из шестнадцать клеток — «Мир живых»; средний, из двенадцати — «Граница»; внутренний, из восьми — «Тёмный Дол». В центре — «Лов», Костёр Предков. Из мешочка он вытряхивает две вырезанные из кости фигурки: козёл и волк.              — Между прочим, пока ты кувыркался с миленькой ведьмочкой, я тут развлекал Паразита, — делится Прошлый весёлым тоном, будто рассказывает застольную байку. От костра тянутся длинные, пляшущие тени, и в одной из них на миг мерещится силуэт сколопендры. — Я как рыбья кость застрял в его глотке, не получалось меня поглотить. Вот и предложил зря время не терять, да хоть игрой развлечься. Паразит, конечно, думал, что если победит, то сможет от меня избавиться. Возможно, так бы и случилось… Но тут Сияна не подвела, ха-ха. Повезло, что в те времена ты ещё не разучился очаровывать.              Настоящий берёт фигурку козла. Кость отполирована до гладкости — там, где касались пальцы, и шершава, где резцы срывались с прочерченной линии. Да, точно, это его рук творение.              Они с Ищейкой как-то задумали смастерить подарок Верде, когда та вдруг затосковала по родному племени, по старым знакомым, по брошенному брату. Вспоминала по вечерам, как раньше играла с подругами в Чӧс Туй, и голос её становился тише, а взгляд устремлялся к Синему Хребту. Ищейка тогда подстрелил козла, освежевал, а из кожи сшил и украсил игровое поле. Айре досталось подготовить фигурки. Смастерил их из костей того же козла — он только учился у Верды резьбе, поэтому вышло грубовато. И всё же удивить подругу не получилось. Та рассмеялась и, качая головой, сказала: «Дуралеи, как вы можете хоть чё-то утаить от Верды?» — а потом обняла их обоих. Ищейку, как показалось, чуть крепче.              Настоящий гладит костяного козла по загнутым серпом рогам. Помнил ли он это раньше? Или близость Прошлого уже начинает влиять на него?              — Значит, хочешь играть за козла? — Прошлый берёт чёрную фигурку волка и ставит её в центр, где нарисован костёр. Ухмыляется: — Так и быть, поохочусь немного.              По правилам Козёл ходит первым. Он должен как можно скорее перевести душу через Тёмный Дол — иначе её же грехи, принявшие обличье Волка, утянут её в бездну.              Настоящий ставит белую фигурку на первую клетку внешнего круга — «Восход». Два кубика с глухим стуком падают на доску; на гранях выпадают точка и зигзаг — шесть очков. Козёл бодро скачет по часовой стрелке и останавливается на «Старом стойбище».              — Понимаю, почему ты смотришь на меня как на врага. Привык полагаться только на себя, вот и видишь в каждом встречном угрозу. А мне жилось проще. Я знал, что за моей спиной всегда будет опора, — говорит Прошлый с сочувствием. Он делает ход: точка и перекрестие, три очка. Волк неспешно выходит из центра на внутренний круг через «Волосяной мост» и замирает неподалёку, поджидая жертву.              — И кто? Ищейка? До тебя ещё не дошли воспоминания, как он хотел то спалить Муравейник, то отравить? Не успей я его остановить, мы давно погибли бы. Тоже мне, опора.              — Или с тобой хотят поиграть, вот как мы сейчас. По-другому твоего внимания не привлечь, о себе не напомнить.              Настоящий морщится, забирает кости. Круг и зигзаг — девять. Маленькие копытца стремительно скачут до последней клетки внешнего круга, «Заката». Всё ближе Козёл к Тёмному Долу, но ближе становится и свирепый Волк.              — Да пошёл он с такими играми, — сквозь зубы цедит Настоящий. — Я предлагал Ищейке уйти со мной. Он отказался. За столько лет жизни в бурлящем котле из тысячи тысяч разумов от него самого ничего не осталось. Такой же кровожадный безумец, как и все Левиафаны.              — Или ты считаешь его поступки безумными, потому что не понимаешь, — голос Прошлого, наоборот, обволакивает мягко, словно пуховая перина. — Не хочешь понимать. Ты вообще задумывался, почему Левиафаны тебя до сих пор не убили? Думаешь, дело только в даре Глашатай, скрывающим от чужого взора, да в твоей хитрости? — он приподнимает бровь. — Ты знаешь, помнишь, на что способны Левиафаны, когда они действительно хотят кого-то уничтожить.              — Ты издеваешься надо мной? Хочешь сказать, меня щадили?              — Или на самом деле никогда и не хотели поймать. И уж тем более — убить. Когда видишь страшную тень, легко поверить, что в ней таится опасность. А пока в это верил ты, верила и Глашатай.              Волк идёт от клетки к клетке, против часовой стрелки: «Быки лютые», «Семь сестёр», «Чугунный котёл», «Пень ведающий». Каждая из них — испытание, но не для создания алой луны. Мог бы рискнуть, выйти на внешние круги и попробовать добраться до Козла раньше, но этот Волк терпелив. Вместо перехода он продолжает идти по внутреннему кругу, и его тень скользит по полю, пока фигурка не замирает на «Бездне» — чёрной пропасти, нарисованной в самом сердце Тёмного Дола.              — Вот и во мне ты напрасно видишь тень чего-то ужасного и опасного, — продолжает Прошлый. — Умрёшь ты — я потеряю из жизни десяток лет, чего мне не хочется. Умру я — ты лишишься столько же, а то и больше… Так и не узнаешь, зачем и ради кого обрёк себя на такой путь. С чего он начался.              — Может, и не хочу знать. Наши дороги давно разошлись.              Круг и круг — особая комбинация, «Второе дыхание». Вот так везение! Козёл стремительно несётся по среднему кругу Границы, его копытца едва касаются нарисованных троп, и он останавливается на «Перепутье». Клетка непростая — ведёт она Козла сразу на четыре шага вперёд, к «Выходу из тумана». А там и «Второе дыхание» помогает — можно бросить ещё одну кость. Так Козёл добирается до «Быков лютых», своего первого испытания на внутреннем круге Чёрного Дола.              — Сам хоть понимаешь, какой он — твой путь? — Прошлый слегка склоняет голову набок, бряцая бусинами. Отсветы огня придают юношеским чертам ещё больше мягкости и беззащитности. — Будь ты в нём так уверен, разве послушался бы моей просьбы? Следовал бы моему плану?              Настоящий молчит. Хмуро смотрит, как соперник кидает кости — перекрестие и спираль, пять очков. Клетка за клеткой Волк приближался к Козлу… Но перескакивает его и замирает позади. Видимо, быки так бушевали, выбивая молнии могучими рогами и разламывая ногами земную твердь, что заглушили топот копыт помельче.              — Дело не в том, что без твоего указания я не могу двигаться дальше, — наконец находится Настоящий с ответом. Словно и не было этой маленькой заминки. — Если отключусь во время спуска в Горнило, то там и застряну навек. Я должен стать целым. И мне пригодятся воспоминания Левиафанов, что остались здесь, с тобой.              — Надо же. Теперь ты не против своего прошлого?              — Только оставшихся в нём знаний. Я не брезгливый и не принципиальный — готов использовать любое преимущество, какое есть. Даже если оно достанется от такого проклятого осколка, как ты.              Настоящий уверенно бросает кости, а сам в напряжении следит за сменой граней. Слишком легко из-за неудачного броска прискакать прямиком в зубы Волка. Выдохнул тихонько, увидев результат: две спирали, шесть очков. Прошёл он испытание «Быков», показал свою силу — значит, может продолжить путь. Но попасть ровно на седьмую клетку не получается: пошатнулся под Козлом волосяной мост, и теперь придётся ему идти весь круг заново. В этот раз он попадает в «Чугунный котёл». Если выпадет любая комбинация с кругом и зигзагом, может случиться что-то интересное… Но выпадают точка и перекрестие. Оно и к лучшему. Дары хозяйки котла и её пяти коз не всегда несут благо.              — Наши промежуточные звенья тоже так говорили, — Прошлый обводит рукой присыпанных снегом двойников. — Но у них не было ни прошлого, ни будущего. Они не видели всей картины. А вот я долгие годы копил отрезанные тобой воспоминания, ни одного не упустил. Уверен, что это я — осколок, а не ты?              Время для решающего рывка Волка. Три очка — мало. Он продолжает путь против часовой стрелки, одновременно удаляясь от Козла, но готовый подловить его с другой стороны.              — Ты скорее пережиток, — Настоящий резко собирает кости, едва не задев руку Прошлого. Кубики глухо стукаются друг о друга в кулаке. — Причём опасный. Но я исправлю твои ошибки и спасу больше людей, чем ты загубил.              — Уверен, что первенство в убийствах осталось за мной?              Кости скачут по полю и замирают — пять очков. Хватает, чтобы дойти наконец до «Волосяного моста» и перейти к центру. Дальше остаётся надеяться на удачу. Выбросит чёт — сможет провести через «Костёр Предков» оседлавшую его душу. Станет она новой искрой в вечном пламени, и злая тень до неё больше не доберётся. Но если дважды выпадет нечет — пламя костра ослабнет, задрожит, и Волк тогда сможет подобраться ближе.              Настоящий прикусывает губу и делает бросок. Девять очков. Неудача.              — Помнишь, что означает круг на твоей груди? — вдруг спрашивает Прошлый и небрежно встряхивает кубики. Пустая грань и точка. Волк подходит к «Волосяному мосту», но жар костра пока не пускает его в центр.              — Это знак Чёрных пилигримов, — сразу же отвечает Настоящий.              Два очка — чёт. Блудная душа соединяется в пламени с предками, и никакая голодная тень больше не сможет её сожрать. А вот история Козла ещё не закончилась: ему надо возвращаться в Мир живых. Алый свет луны уже коснулся его шкуры, и он тоже обречён ходить против часовой стрелки, против привычного хода вещей. Четыре очка на костях, и вокруг Козла начинают кружить «Семь сестёр». Путают они бедолагу, вынуждая на один ход снова поменять направление. Не хотят отпускать гостя из Тёмного Дола — слишком сладок вкус тёплой крови для мёртвых дев.              — Пустые слова. Что он означает? — настойчиво давит Прошлый, наклоняется ближе, заглядывает прямо в глаза. Не даёт увернуться от ответа.              Настоящий молчит. Он не помнит, чтобы где-то видел подробные трактовки. Может, сам Пилигрим когда-то говорил…              — Забыл, да? А у меня есть воспоминания, — Прошлый с улыбкой касается виска. — О рассказе нашего старого друга Пилигрима. Ты ведь даже имя его не помнишь, правда?              — Он… его говорил?              Смех Прошлого — красноречивый ответ. Как? Когда? Разве Пилигрим не отказался от имени, от прошлого себя, чтобы всю жизнь посвятить охоте на Молчащего и других Древних? Как можно было вырезать из памяти что-то настолько ценное?              Пока Настоящий перебирает в голове обрывки воспоминаний, Прошлый кидает кости. Охота на Козла продолжается — Волку так и не дали утолить голод. Чёрная фигурка скользит по клеткам Тёмного Дола, но пока следы не приводят её к «Чёрному озеру».              — Этот знак — Лунная мурена, кусающая себя за хвост, — Прошлый неторопливо чертит пальцем в воздухе круг. — Так Хоррусы изображали свой герб: символ объединения новой империи и вечность её славы. Его утвердили ровнёхонько перед безумием Дикой Кэйшес, вот и не осталось толком упоминаний. Пилигримы решили использовать этот круг как знак борьбы с Квадрантой и призыв восстановить старый порядок. Потому наш друг его и носил, хотя вернуть, конечно, собирался не правление Хоррусов, а порядок более древний.              — И к чему ты мне это рассказываешь? — голос Настоящего звучит резче, чем хотелось бы.              У Козла тоже не всё гладко. Бежит он от «Семи сестёр» с их железными косами прямиком в «Красное озеро» — на шестую клетку внутреннего круга. Кипящие воды бурлят, пузырятся. Насколько же глубоко Козёл в них увязнет? Настоящий бросает кости и выпадает двойка. Считай, повезло: Козёл прошёл по мелководью, копытца лишь ошпарило. Из следующего хода придётся вычесть всего два очка.              Волк кружит совсем рядом с Козлом — он уже на четвёртой клетке. Жёлтые глаза Прошлого блестят опасно, хищно, когда он говорит:              — Я — голова мурены, которая должна укусить хвост — тебя. И тогда мы снова восстановим порядок. Станем едиными.              — А если голова — это я? — упрямо спорит Настоящий.              Кости летят по полю. Шесть очков. Но ожоги от «Красного озера» дают о себе знать: Козёл продвигается всего на четыре клетки — уже против часовой стрелки. Снова «Чугунный котёл». Хозяйка поигрывает черпаком: ударит им гостя меж рогов или накормит, отпустив подобру-поздорову? Выпадают пустая грань и — круг. Его одного достаточно, чтобы ручные козы старухи — чёрные, с глазами, горящими как угли, — прогнали Волка на пятую клетку. Тоже неплохо.              — Ты знаешь ответ, но не хочешь его признавать, — напирает Прошлый. Кости показывают шесть очков. Снова Волку не удаётся поймать Козла. Не лучше ли ловить его на внешних кругах? Всё равно ускачет ведь из Тёмного Дола на следующем ходу. Поэтому, дойдя до «Пня ведающего», Волк покидает свою вотчину и теряется в туманах круга Границы. — Вот ответь мне: какая твоя цель?              — Уничтожить Древних.              — Нет-нет, — Прошлый покачивает пальцем. — Опять себя обманываешь. Понимаю, это стало привычкой, иначе старая курица давно бы нас склевала. Но сейчас она тебя не слышит. Тут только ты, ты, и… ты, — он хлопает ладонью тело под собой. — Ну же. Признай. Что ты хочешь на самом деле?              — Уничтожить Глашатай.              Настоящий невольно замирает. Кажется, вот-вот над головой вспыхнет лазурная вспышка. Но нет — на небе меланхолично переливается полярное сияние, холодное и равнодушное.              — Вот именно! — Прошлый лучезарно улыбается и хлопает в ладони. — Ура-ура, наконец-то у нас прогресс. Не Молчащего, заметь. Ещё в детстве Глашатай подкинула нас в чужое гнездо, выжидая момента, когда нами можно воспользоваться. Но тот самый порченый разум Левиафанов, от которого ты кривишься, сообща нашёл для нас спасение: только у тебя был шанс подобраться к птице так близко, чтобы вырвать её сердце. Ничего нового, мы делали это не раз, верно? Правда, по плану мы должны были уложиться в пять лет, а не десять. Слишком ты увлёкся ролью героя.              — Так Левиафаны решили ловить Глашатай на живца, использовав тебя?              — Я вызвался сам, — Прошлый пожимает плечами с такой лёгкостью, будто речь идёт о пустяке. — Никто не заставлял меня, а Ищейка с Вердой даже отговаривали. Но выбора не было: пришлось разыграть самый длинный спектакль в нашей жизни, чтобы Глашатай не избавилась от нас, посчитав испорченным кукушонком. Как видишь, не за твоей головой Ищейка охотится столько лет — скорее наоборот, он старательно выполняет роль пугала, чтобы ты сам о своей роли не забывал. Он всегда хотел для нас только лучшего. На то и нужна семья, верно?              — Все, кого я мог назвать своей семьёй, уже мертвы.              Козёл старается поскорее выйти из туманной Границы. Здесь встреча с Волком не настолько опасна, как на других кругах, но придётся вернуться в Чёрный Дол, да снова застрять на местных испытаниях. На шестой клетке Козёл замирает, прислушиваясь к «Уху земли» — где сейчас злобная тень? В какую сторону от неё бежать?              — Н-да, с Хейдом нехорошо вышло, — Прошлый откидывается назад, опираясь на руки, и его взгляд становится задумчивым, отстранённым. — Я всегда мог втереться в доверие и подобраться как можно ближе к цели… А ты так сильно оградился от людей, что перестал их понимать. Взять хотя бы Хейда: вот уж кто с самого начала готов был за нас жизнь отдать. Даже стараться не пришлось, чтобы его использовать, и всё равно ты умудрился его от себя оттолкнуть.              — О чём жалею. Хеди мог выжить, если бы я…              — Выжить? — с усмешкой перебивает Прошлый. — Вряд ли. Даже убей ты опарыша Кэйшес ещё тогда, во время первой встречи, Хейд не дожил бы до весны. Он не мог нас бросить. А рядом с нами его ждала только смерть. Обратный отсчёт для него начался ещё в тот момент, когда ты подговорил маленькую Белую ворону подделать записку.              Волк тем временем блуждает в густом тумане Границы — его чёрный силуэт подбирается всё ближе и ближе к Козлу.              — Жалеешь ли ты о своём выборе? — Прошлый комично изображает глубокую задумчивость, подперев рукой подбородок. Кажется, он сейчас пытается спародировать Настоящего. — Да, это есть… Ведь Хейд успел навредить нашим планам не меньше, чем помочь. Жалеешь ли ты самого брата? Вот тут можно поспорить. Иначе не стал бы лепить из него Ворона. Наконец ты получил всегда послушного, всегда верного помощничка, о котором столько мечтал, а? А ведь раньше у тебя таких было сотни…              — Не перевирай! — Настоящий бьёт кулаком по игровому полю. Фигурки слегка подскакивают, но остаются на своих клетках. — Я просто не мог… смириться…              Когда Прошлый так широко ухмыляется, Настоящий уже сам начинает сомневаться в своих чувствах и убеждениях. Каждое слово падает в душу, как камень в стоячую воду, и расходятся круги сомнений.              Козёл в ужасе пытается спастись от рока. Решает ступать вперёд, услышав через «Ухо» близкую поступь Волка, бросается к выходу из тумана, и, едва оказавшись снова в Мире живых, прячется у «Менгиров» на пятнадцатой клетке. Даже если Волк настигнет его здесь, поймать не сможет — не переступить ему через каменную границу.              — Ты не смог справиться со своими чувствами. Со своим одиночеством, — ухмылка Прошлого тает, и он смотрит на Настоящего с тоской. Несмотря на кажущуюся юность, минувшие годы оставили неизгладимый отпечаток и на нём. — У нас выдался долгий и тяжёлый путь. Пройти его без ошибок было невозможно. Чудо, что мы вообще смогли продвинуться так далеко… И заметь, насколько бы сильно ты ни разрушался и менялся, глобально твоя цель оставалась такой же, как и у меня, — вернуть былой порядок. Тот самый, что господствовал на этих землях до восстания дейхе: не должно быть ни Древних, ни Квадранты, ни Золотого Скорпиона. Просто тебе пришлось подзабыть некоторые детали, чтобы Глашатай ничего не заподозрила.              Два круга на костях даруют Волку комбинацию «Второе дыхание». Фигурка срывается с места, бежит по следу в Мир живых, проносится мимо «Менгиров» и останавливается на «Лисьей норе». Бросает ещё один кубик — двойка. И тут Волк приходит в нечто родное, знакомое — в «Волчье логово». Тени смыкаются над ним, давая передышку.              — И как сюда вписывается Молчащий? Он тоже Древний, если не забыл, — спрашивает Настоящий, невольно поддавшись любопытству.              Зигзаг и зигзаг. Чует Козёл, что смерть его близка, и пользуется «Тайной тропой». Будь впереди полезные клетки, мог бы по желанию встать на любую из них, но его поджидают одни ловушки — капканы, засады, трясины. Лучше не тратить на них время и скакать на всех порах на десять ходов вперёд, надеясь, что Волк не догонит. Рассвет уже совсем близко — светлеет край неба за алыми скалами.              — Скорее ты забыл, что он — особенный случай, — Прошлый делает ход. В своём логове Волк переводит дух и меняет направление движения, двигаясь теперь навстречу Козлу по часовой стрелке. Останавливается на шестнадцатой клетке, «Закате». Ещё немного, и перехватит добычу прямо у финала. — Молчащий не чувствует голода. Он связывает души, но сам остаётся обособленным. Пока другие мёртвые зациклены на своих предсмертных желаниях, Молчащий даёт шанс воплотиться чужим. Он молчит, погружённый в скорбь, и позволяет звучать нашим голосам. Историю пишем мы сами.              — А как же ненависть Левиафанов к дейхе?              — Дейхе — первые нарушители миропорядка. Их проклятая кровь должна вернуться в землю до последней капли.              Настоящий стискивает кости так сильно, что грани впиваются в кожу. Слова Прошлого нитями сшивают все его сомнения, размышления, страхи, мысли, стремления. Мешанина осколков потихоньку, с мучительным скрежетом, выстраивается в единую картину. А что будет, когда они объединятся с Прошлым по-настоящему? Понравится ли Настоящему то, что получится? Останется ли он собой, когда откроет глаза в реальном мире?              Кубики падают. Шесть очков. Козёл делает последний рывок и встречает на «Восходе» рассветные лучи. Тень Волка, шипя, отступает из Мира живых.              — Поздравляю с победой, — Прошлый тепло улыбается. Он не выглядит огорчённым поражением…              — …Потому что неважно, кто победит, — Настоящий заканчивает мысль вслух.              — Неважно, кто голова, а кто хвост. Мы в любом случае станем единым целым.              — Поэтому и в споре нет смысла. Решение, как поступить дальше, останется за Будущим.              — Потому что он увидит всю мою жизнь от начала до конца.              Их разговор всё больше напоминает монолог одного человека.              Не удивительно. Ведь так и есть.              — Пора сделать выбор…              — …Какой путь для меня лучше.              А потом наступает рассвет.              Полярное сияние ещё переливается зелёными и синими лентами, перетекает с одного края неба на другой. Но едва первый золотой луч касается горизонта, сияние начинает таять, как льдинка на тёплой ладони. Вскоре от былого великолепия остаётся лишь призрачная пелена, сквозь которую проглядывает голубеющее небо.              Хворост уютно потрескивает в костре, разбрасывая искры Прошлый откидывается назад, опираясь спиной об основание крючковатой скалы, и поднимает взгляд к небу. Настоящий, чуть погодя, повторяет его позу. Он привык видеть в полярном сиянии угрозу, знак, что Молчащий явил свою волю. Но сейчас, когда оно умирает на глазах, растворяется в утреннем свете, ему становится жаль, что не удалось полюбоваться этим чудом ещё немного.              Последний зелёный росчерк исчезает в солнечном свете. Остаётся только утро: бледное, холодное, чистое — как лист бумаги, на котором ещё ничего не написано. Что бы ни ждало Айру дальше, сейчас в его распоряжении есть этот миг, чтобы насладиться красотой далёкой, но по-своему родной снежной пустоши.              Когда рядом скрипит снег, у него больше нет желания тянуться к луку.