Nightswimming

      Какое-то время Джерард бесцельно катает их туда-сюда, чтобы салон машины прогрелся и немного высох. Фрэнк прислоняет свои ноги (левую с особой осторожностью) и руки к кондиционеру, и они начинают постепенно отмерзать и болеть сильнее – к боли от возможно сломанной ноги присоединяются покалывания, к тому же он поцарапал костяшки на руках. Фрэнк осторожно ощупывает живот и грудь на предмет внутренних кровотечений или чего-то типа того, но вроде он просто немного покалечен и смерти не предвидится. Он уже однажды ломал свою другую ногу, в шестом классе, так что сейчас он почти наверняка уверен, что и в этот раз его ждет накладывание гипса. Нога уже начинает отекать.       — О! — выдает Джерард, открывает бардачок, выуживает оттуда пачку сигарет с зажигалкой и кидает их Фрэнку на колени.       — О боже, я тебя обожаю, — выдыхает Фрэнк, на что Джерард улыбается уголком рта, но продолжает следить за дорогой. Погода снаружи просто безумствует. Капли воды, листья и оторванные ветки колошматят по лобовому стеклу, снижая видимость до полуметра. Джерард едет очень медленно. В машине становится теплее, и Фрэнк даже чувствует себя почти что уютно вот так, прислонившись щекой к ремню безопасности и глядя на профиль Джерарда. Он прикуривает сигарету и делает такую глубокую затяжку, что голова начинает бешено кружиться. — Бля, как же охуенно.       Джерард снимает одну руку с руля и протягивает её за сигаретой. Фрэнк намеренно делает вид, что не понял этого жеста, и просто берёт его за руку, сжимая её до боли в своих ободранных костяшках. Что-то в его груди сжимается и ноет, пока он глядит на их соединённые ладони, испачканные в крови и грязи и всём таком, и ему кажется, что он сейчас заплачет или ещё что похуже. Не то чтобы ему было стыдно плакать перед Джерардом, ещё чего, но конкретно в этой ситуации его слёзы могут напугать Джерарда, так что Фрэнк прогоняет их прочь и наклоняется поцеловать грязные кончики пальцев Джерарда. Потом он всё же даёт Джерарду сигарету и молча наблюдает за тем, как тот курит. Джерард тоже молчит, так что, наверное, всё понимает. ***       Джерард не глушит двигатель, но выключает фары, и единственным источником освещения в машине остается слабое голубое свечение подсветки приборной панели. Фрэнк снова берёт Джерарда за руку и какое-то время они просто сидят и курят. А потом Джерард выдаёт:       — Хех, рай сквозь свет приборной панели [1].       — Умолкни сию же секунду, — говорит Фрэнк, потому что за год общения с Джерардом он значительно обогатил свои знания в любимой Джерардом музыке 60-х и 70-х.       — Но ответ да, если что, — отвечает Джерард, повернувшись и глядя прямо на Фрэнка. Когда Фрэнк перехватывает взгляд Джерарда, что-то сжимающееся у него в груди снова трепыхается. Теперь у него в голове тоже ебучая песня Meatloaf.       — Надеюсь, на нас не наткнутся никакие патрульные, рыскающие по округе, — говорит Фрэнк, но Джерард не выглядит обеспокоенным, к тому же, они остановились на узкой дороге, ведущей к заброшенной ферме или чему-то такому, так что всё должно быть в порядке. У Фрэнка до этого никогда не было секса в машине. Или другом транспортном средстве, звездолёт Федерации под названием «Спальня Джерарда» не в счёт, конечно. Он спрашивает:       — А ты, ну, часто трахался в машине?       — Ага, — говорит Джерард. — Страшно неудобно. Но минет ещё пойдёт. Постарайся не сильно дрыгать своей ногой, ладно?       Он коротко ухмыляется Фрэнку, а затем наклоняется к его ширинке, а Фрэнку остаётся только сидеть и пялиться на своё собственное голубоватое отражение в оконном стекле, удивляясь своей жизни. Ему кажется, что стоило бы уже привыкнуть к тому, что секс это что-то обыденное, как сейчас, что кто-то, у кого было много секса с другими людьми просто возьмёт, припаркуется и сунется головой к нему в паховую область. Но тем не менее, ещё остаются такие нихуя себе моменты. Но в то же время, это всё равно что-то правильное, привычное и очевидное, ведь это Джерард .       — Не могу даже выразить, что я сейчас думаю, — озвучивает Фрэнк. Джерард смотрит на его ширинку, скользя пальцами под резинку его штанов, и предполагает:       — Может, что мне стоит перестать тратить время и взяться за дело?       Фрэнк прикасается к спутанным волосам Джерарда, слепившимися между собой из-за грязи и травы и теперь высыхающими в странную прическу. Он кладёт ладонь на голову Джерарда, и тот суёт руку в штаны Фрэнка, обхватывая пальцами член.       — Окей, — шипит Фрэнк через сжатые зубы. С учётом всего происходящего, у него не было времени действительно возбудиться, но вот оно, включается какая-то концентрация: он обожает, когда его тело так делает. Ему интересно, у всех ли так происходит, или это он какой-то ультра-любитель секса, потому что он чувствует, как все остальные сигналы вырубаются и всё переводится в режим «Секс». Ладонь Джерарда немного холодная и грубоватая, и он даже не пытается быть аккуратным, а просто начинает небрежно и бездумно водить рукой по члену Фрэнка, стягивая штаны ниже другой рукой.       — Ага, да, — невпопад говорит Фрэнк. «Который по счёту минет это будет?» — думает он, когда Джерард облизывает губы и просто скользит ими вниз по члену. Приходится приложить усилия, чтобы не ёрзать, ведь даже мысль о каких-то движения напоминает ему о боли в его тупой ноге.       Его ладонь остаётся лежать на голове Джерарда, и он периодически поглядывает вниз и пытается вспомнить, серьёзно, сколько раз они уже это делали, но все мысли сливаются в размытый поток влажного тепла. Во рту образуется слюна, и он чувствует, как закатываются его глаза за закрытыми веками.       — Есть столько… ну, типа, — выдавливает Фрэнк между глотками воздуха, — столько разных мест и… мест, где можно этим заняться, знаешь, э-э, есть столько всяких разных занятий и столько…ёбаных мест, где этими вещами можно заняться. Понимаешь?       — Угу, — мычит Джерард, и Фрэнк, опираясь здоровой ногой в пол, подбрасывает бёдра вверх, а Джерард в ответ просто подаётся вниз, настолько плавно, что Фрэнк просто, блять, не выдерживает. Пальцы на его ногах, включая больную, поджимаются, и это больно, но он просто сжимает и пальцы на руках, зарываясь ими в волосы Джерарда.       Оргазм напоминает то же ощущение приближающейся встречи с землей, которое возникло при падении из окна, но тут в конце его настигает невероятный! взрыв! вместо переломанных костей и ноющих диафрагм. Он довольно сильно прикусывает губу и, кажется, издаёт какой-то звук, который даже не слышит во всём этом потоке. Что-то сжимающееся в его груди разбухает и лопается. Он чувствует себя растекающейся массой, удерживаемой в кресле только ртом Джерарда (его мозг, отправившийся в свободное плавание, услужливо подсовывает картинку Фрэнко-птички из его сна, пойманной за член вместо крыла, на минуточку, что это, блять, за хуйня?). Потом он с трудом сглатывает и говорит:       — О боже, боже, как это может быть настолько охуенно?       Джерард немного сдвигается, выпускает член изо рта и вытирает губы ладонью, отчего Фрэнку очень, очень хочется его поцеловать.       — Мне очень нравится твой член, — говорит Джерард, проводя при этом по нему пальцем, словно хочет проиллюстрировать свои слова. Фрэнка пробирает дрожь. Прикосновения сейчас – это слишком. Джерард целует его в живот прямо над линией волос, оставляя влажными губами мокрый след, который моментально холодеет, а затем осторожно подтягивает штаны Фрэнка и выпрямляется. — Он красивый.       — Ого, — говорит Фрэнк, потому он никогда в своей жизни не думал о членах как о чём-то красивом. Может, это что-то, что ты начинаешь больше ценить с возрастом, типа как русскую классику.       Джерард улыбается ему всё ещё влажными и немного покрасневшими губами, и когда они наконец целуются, эти губы на вкус вовсе не как погода за окном.       Фрэнк начинает скользить рукой по бедру Джерарда, но тот перехватывает её, отодвигает и говорит:       — О, нет, я, блять, кончу в штаны, а мне всё ещё надо, типа, отвезти тебя обратно и всё такое.       — Я могу, ну знаешь… — удерживаясь за руку Джерарда, Фрэнк пытается немного сдвинуться, чтобы доставать до его члена, пытаясь при этом не сильно шевелить своей дурацкой ногой.       Джерард качает головой и говорит:       — Чёрт, я обойдусь, ты ведь… Ну то есть, ты сломал свою ёбаную ногу, Фрэнки. Остынь, понимаешь? — Джерард смеётся, понимая, что это звучит безумно, но он очевидно серьёзен насчёт того, что сказал.       Его слова напоминают Фрэнку о существовании остального мира и о том, что этот мир его ненавидит и пытается сделать несчастным. Фрэнку неиронично, отчаянно, горячо и серьёзно хочется попросить Джерарда отвезти их на ебучую заправку и затащить покалеченную задницу Фрэнка вверх по лестнице, чтобы они оба могли лечь спать в неприбранную кровать Джерарда в неприбранной спальне Джерарда.       Фрэнк вздыхает, снова крадёт сигареты Джерарда и подкуривает одну, возвращая пачку хозяину.       — Ну да, ладно, — говорит Фрэнк. — Это глупо.       — Это отстой, да, — соглашается Джерард. — Жизнь сосёт.       — А вот и нихуя, — говорит Фрэнк, и они оба немного безрадостно смеются. Не останавливаясь на раздумья, он спрашивает:       — Как я тебе, ну, в постели? Типа, серьёзно, я знаю, что ты со мной, потому что я нравлюсь тебе, но если говорить, знаешь, объективно… Ладно, можешь не отвечать.       — Как это вообще можно оценивать объективно, дурик, — говорит Джерард, пихая Фрэнка в бок локтем, и переводит взгляд на свою сигарету. Он начинает задумчиво покусывать свою щёку. — К тому же, я вообще не знаю, как, блять, даже начать оценивать, чтобы не звучать как ебучий начинающий сексолог или какой-то извращенец… Я не знаю, ты, типа, совсем не стеснительный, поэтому всё получается довольно легко, когда я с тобой? Гораздо легче, чем я ожидал, с учётом, знаешь…— он обрывает мысль, размахивая рукой, отчего его сигарета оставляет в воздухе большие, кривые круги из дыма.       — Да, со мной просто, — говорит Фрэнк. — Если я не сижу под домашним арестом. Под который, эм, меня наверняка посадят. И надолго. Ёбаный рот.       На какую-то безумную секундочку ему хочется предложить что-то дикое, типа «давай сбежим» или «поехали дальше». Ему кажется, Джерард может согласиться, если он попросит. И тогда они окажутся непонятно где, и ему очень сложно представить сценарий, где это заканчивается чем-то хорошим. Два года, говорит он сам себе, смотря сквозь их отражения на бурю за окном. Ещё всего два года. ***       Всё довольно спокойно ровно до тех пор, пока Джерард не паркуется снаружи его дома, и тогда пульс Фрэнка начинает зашкаливать, и ему приходится вцепиться пальцами в свои ноги, чтобы перестать трястись.       — Дерьмо, — тихо произносит он. Джерард смотрит на него, сжимая губы в полоску.       — Эй, они же не будут сильно кричать, да? С учётом, что ты весь покалеченный. Да?       — Ага, — отвечает Фрэнк. Ему довольно тепло и комфортно, несмотря на то что его одежда сейчас в отвратительном состоянии. Он не понимает, почему паникует. Он трёт глаза и делает глубокий вдох. — Поебать, я в норме. Просто, ну, поможешь, да?       Фрэнк открывает дверь машины и чуть не вываливается наружу. Джерард ловит его за локоть.       Дождь вроде немного успокоился, но ветер продолжает бушевать, шлепая по лицу, словно бросая вызов, катая листья по земле и наседая на крышу дома так сильно, что Фрэнк слышит, как стонут листы металла. Они начинают идти, и поначалу Фрэнк просто прыгает на одной ноге, цепляясь за Джерарда, но после трёх неловких скачков Джерард останавливается, хватает Фрэнка, коротко и решительно целует его и говорит:       — Это глупо, Фрэнки, я тебя донесу.       Дорога к крыльцу ничем не защищена от ветра, так что это всё очень напоминает Титаник, за исключением носа корабля.       — Я подожду, пока ты уедешь, только, блять, не тормози. Погода просто дерьмо, — говорит Фрэнк, в ответ на что Джерард смеётся. Потом они оба затихают на мгновение, глядя друг на друга. Глаза Джерарда кажутся чёрными на контрасте с бледным лицом.       — Фрэнки, — говорит Джерард, и Фрэнк думает, что они всё-таки на Титанике, настолько эпично это ощущается. Ладно, возможно не на Титанике, ведь Джерард не собирается тонуть или ещё что-то, просто уедет к себе домой за три километра, что в таком сравнении должно казаться полной ерундой.       Джерард снова целует его, прямо на ёбаном крыльце, серьёзно и глубоко, и страстно, и безумно, и внутренности Фрэнка делают сальто, а он сам начинает возбуждаться как по щелчку, хотя он уже довольно устал и ощущает себя выжатой тряпкой с дыркой посередине.       — Передавай привет Майки, — говорит он.       — Хорошо, — отвечает Джерард, растягивая слово так, словно не хочет, чтобы оно заканчивалось. — Ага. Да. Погоди пока я не доберусь до машины. Окей.       — Иди, иди, — Фрэнк машет на него рукой, и Джерард уходит по газону, исчезая в темноте. Фрэнк прислоняется к стене, дожидаясь звука заведённого двигателя. Ему едва удаётся его расслышать за воем ветра.       Фрэнк не знает, который сейчас час, когда звонит в звонок, но Джордж открывает дверь довольно быстро, так что они с мамой, наверное, ещё не спали. Джордж держит за спиной бейсбольную биту Фрэнка. Бита была подарена Фрэнку папой пару лет назад.       — Это просто я, — говорит Фрэнк, чувствуя, как к глазам приливают слёзы. Он не сильно против, потому что слёзы будут весьма кстати для предотвращения ора, и внезапно он ощущает, насколько он, блять, устал. Его ушибленная нога дичайше болит. — Я немного выпал из окна.       — Фрэнк? — У Джорджа полный бардак на голове, и футболка на нём надета наизнанку. Наизнанку, блять. Фрэнк бы посмеялся, но в коридор выходит мама с настолько же растрёпанными волосами.       —Фрэнк? — говорит она, переходя на ультразвук. — Фрэнк, боже мой! — Она отталкивает Джорджа в сторону и хватает Фрэнка за руку. — Что ты делаешь?       Она дёргает Фрэнка за руку, отчего он пошатывается и переносит вес на левую ногу. В ноге резко вспыхивает боль, и она сама собой подгибается под ним.       — Ты чего творишь, Фрэнки? — кричит мама. Она всё ещё держит его руку, впиваясь пальцами в кожу. Джордж роняет биту, и она катится по полу, пока он склоняется над Фрэнком как белобрысый Годзилла, рассматривающий мелкокалиберный небоскрёб в Токио.       — Погоди, — говорит Джордж, пытаясь отцепить маму от него. — Мне кажется, он поранился.       Она тут же отпускает Фрэнка, и тоже наклоняется, беря голову Фрэнка обеими руками и поворачивая его к себе лицом.       — Что случилось? Что случилось?       — Эм, — выдаёт Фрэнк. Ему почти удалось подавить слёзы – на удивление, режущая боль хорошо помогает перестать жалеть себя. Он как будто может осознавать только одну проблему за раз, и, ау, блять, ау, нога на данный момент является самой важной. — Просто нога…       — Ты без обуви! — восклицает мама. — Как… Что… Фрэнк!       Фрэнк отсутствующе отмечает, что в этот раз она проходит все стадии материнской тревоги за рекордное время: беспокойство прошло, истерика сейчас уляжется, ещё немного, и она поймёт, что он не на грани смерти, и облегчение сменится гневом, и вот тогда, о да, ему наступит пиздец.       — Надо занести тебя внутрь, ты промок до нитки, — заботливо говорит Джордж, подхватывая Фрэнка под мышки, и поднимает его, чтобы перенести через порог дома. Фрэнк пытается встать на правую ногу, но Джордж настолько, блять, высокий, что Фрэнк просто висит в воздухе. Он пытается ухватиться за плечи Джорджа, чтобы выкарабкаться из его хватки, но всё без толку.       — Джордж! — на этот раз вскрикивает мама.       — Закрой дверь, нам задувает дождь, — говорит Джордж, наконец ставя Фрэнка на пол. — Ты можешь стоять?       Фрэнк машет руками в поисках за что бы схватиться для опоры, что не было бы Джорджем, и в итоге цепляется за стоячую вешалку в углу.       Мама закрывает дверь и остаётся стоять посреди прихожей, прямо на полузаметном пятне от кофе, одну руку прижимая ко рту, в то время как другая сжимает локоть.       — Как ты выбрался наружу, Фрэнки? — спрашивает она куда тише.       — Он сказал что-то про… — Джордж косится на Фрэнка с озадаченным видом. Фрэнк думает, что Джорджу стоило бы уже привыкнуть ко всей этой драме. — Ты сказал, что ты выпал из окна?       Мама делает лицо прямо как у жертв из ужастиков, напоминающее безумную искорёженную гримасу, а потом решительно направляется мимо них вверх по лестнице.       — Вот блять, — говорит Фрэнк.       — Э-э, я пожалуй… — неуверенно начинает Джордж, но он не успевает закончить свою мысль, потому что сверху что-то громко падает, отчего они оба подпрыгивают. Фрэнк чуть не валится на пол вместе с вешалкой.       Спустя мгновение мама спускается вниз. Она осторожно сжимает в руках мокрую верёвку из простыней.       — Что, — говорит она с дрожью в голосе, что указывает на то, что скоро она взорвётся. — Это. Такое?       На этот вопрос не существует ни одного хорошего ответа. Да и ей вряд ли нужен ответ.       — Мои простыни, — выдаёт Фрэнк. Он внезапно чувствует раздражение, желая, чтобы этот концерт закончился, и он мог пойти полежать пару часов в ванной.       Мама бросает в него клубок простыней. Реально, блять, бросает. Но бросок выходит девчачьим, потому что даже когда мама в бешенстве, у неё всё равно плохо с прицелом, так что Фрэнку даже не надо уклоняться – простыни с мокрым шлепком приземляются на пол прямо перед ним.       Когда он отрывает от них взгляд, мама уже плачет.       — Я так больше не могу, — говорит она, тыча в его сторону пальцем. Её рука ужасно трясётся. — Ты, маленький ублюдок, маленький ублюдок, как ты мог… — добавляет она с таким видом, словно хочет расцарапать его лицо. Или своё.       — Мам…       — Нет, Фрэнк, с меня хватит, я сыта по горло. — Она проводит рукой по лицу, рассеянно смахивая слёзы, словно она даже не осознавала, что плачет. — Ты… Я не… Что ты делал? Что ты собирался сделать?       Он всё ещё держится за вешалку – если он её отпустит, то снова упадёт – но ему приходится схватиться за нее второй рукой, чтобы продолжать стоять. Ему так холодно, что у него дрожат даже коленки. Какого хуя постоянно идёт дождь?       — Мам, — снова говорит он, — прости. Мне просто… ну, мне надо было выбраться отсюда.       — Тебе… что? — спрашивает она, вскидывая руки. — Тебе… Что… Тебе надо было… Что…       — Я знаю, что мне стоило, ну, спросить, или, типа… Мне стоило выйти через дверь, но, вы тут вроде как…       — Ox-x-x, — тянет Джордж. Вау, Фрэнк совершенно забыл, что Джордж сейчас с ними в комнате. Ему кажется, мама тоже забыла, потому что она резко поворачивается к Джорджу с шокированным взглядом.       Но потом она резко разворачивается обратно на Фрэнка.       — Ты использовал простыни, чтобы… чтобы… чтобы сбежать?       — Прости! Это было глупо, я знаю, очевидно, я это уже понял.       Она подносит обе ладони к лицу словно в замедленном движении. Её плечи трясутся. Фрэнку кажется, что он уже тоже на грани истерики, потому что он внезапно не может остановить поток слов.       — Мне правда очень жаль, я просто чувствовал себя как в ловушке, ну и я просто подумал, что я… Я просто хотел выбраться наружу на минуточку. Наверное, это был какой-то порыв безумия или что-то такое. Мам?       Она начала издавать какие-то странные сдавленные звуки.       — Линда? — осторожно зовёт Джордж.       — О боже, — бормочет она, всё ещё закрывая лицо ладонями. — О боже, Фрэнки.       Он пытается подумать о каких-то приятных вещах, которые будут ему доступны, даже если она отправит его в исправительный лагерь, типа тёплой ванны, обезболивающих и стула, на который можно присесть, но ему довольно сложно сконцентрироваться на этом. Ему придётся сбежать. Ему действительно придётся сбежать и жить на улице. На самом деле, сейчас это звучит даже обнадёживающе. Вот и наступил переломный момент. Его пробирает дрожь, когда он чувствует, как мурашки ползут вниз по спине, от чего вся кожа начинает гореть, даже на голове, ладонях и на обратной стороне ног. Везде. Твою мать.       — Фрэнки, — повторяет мама, вскидывая руки в беззвучном что за хуйня?. — Ты вылез из окна по верёвке, сделанной из простыней!       И тут он понимает, что она, блять, смеётся. И плачет тоже, плачет настолько сильно, что лицо полностью мокрое от текущих слёз, но по большей части она смеётся. Так, что начинает задыхаться. Она пытается остановиться, но хохот вырывается из неё короткими хриплыми смешками.       — Сделанной из простыней! — сипит она.       — Это казалось…— начинает было он, но в итоге говорит просто:       — Это казалось глупой идеей с самого начала, но ведь почти сработало.       Она преодолевает последние несколько ступенек вниз по лестнице, чуть не упав, и хватает его за плечи. На секунду ему кажется, что она его встряхнёт или попытается задушить, потому что вид у неё совершенно безумный, но она просто обнимает его и целует в макушку снова и снова, вымазывая его в слезах и продолжая хохотать. Он не может обнять её в ответ, потому что тогда ему придется отпустить вешалку, поэтому он просто продолжает глупо стоять, чувствуя, как ногу начинает щипать, будто он пробежал марафон, а ступня начинает дико пульсировать. Всё остальное тело тоже болит, но ему страшно что-либо сказать. Наконец, она выпускает его из объятий. Он повисает на вешалке. Вешалка во всей этой ситуации повела себя как настоящая спасительница, оплот стабильности и прочего дерьма. Его пальцы онемели от того, как сильно он за неё держался.       — Ты холодный, — замечает мама. Теперь её голос совершенно спокоен, будто она высмеяла из себя всю тревогу. Она снова вытирает лицо и фыркает. У неё, должно быть, забился нос. — И у тебя волосы мокрые. Тебе нужно немедленно в горячую ванну. Тебе нельзя снова пропустить начало учебного года.       — Мне кажется, нам надо отвезти в больницу, чтобы они взглянули на ногу, — говорит Джордж.       — Лучше сначала в ванну, — быстро встревает Фрэнк.       — На ногу? — переспрашивает мама. ***       Его даже не кладут в больницу. Он повторяет маме раз сто, что ему даже не больно, что на самом деле не так, но только до укола обезболивающего. А вот после укола это становится правдой, и он чувствует себя легким и обдолбанным весь остаток ночи. Поездка обратно домой из больницы проходит как под кайфом, Фрэнк просто откидывается на сидение и пялится на свою ногу в шине, и его тяжёлая голова свободно болтается при поворотах. Всё произошедшее до приёма обезболивающего кажется нереальным, будто чужая история, рассказанная Фрэнку кем-то другим.       Джордж поднимается с Фрэнком на руках наверх, что на самом деле немного унизительно, но по большей части забавно, потому что Фрэнк не может не думать о том, что Джерард бы расшиб себе лицо, если бы попытался провернуть такой же номер, а Фрэнку пришлось бы в итоге ехать у него на спине. Джордж, наверное, смог поднять бы и Джерарда вверх по лестнице.       Джордж окидывает взглядом стол, всё ещё придвинутый к окну, и голую кровать, а потом эмоционально вздыхает, смотрит на Фрэнка и медленно говорит:       — У тебя на одежде засохшая грязь.       Фрэнк пялится на него в ответ секунды три, а потом хихикает, потому что его всё ещё нихуя не отпустило. У него нулевая переносимость легальных наркотиков.       — Круто, Шерлок, — отвечает Фрэнк и ложится на кровать, нисколько не заботясь об отсутствии простыней. Джордж, наверное, мог бы ещё что-то сказать, но в этот момент появляется мама с чашкой чая и прерывает их беседу.       Фрэнк глядит на Джорджа, и пытается вскинуть бровь, но ему приходится приложить много усилий, чтобы выяснить, как управлять лицевыми мышцами, поэтому он снова хихикает.       Мама садится на кровать, держа чашку чая на коленях. Фрэнк замечает, как Джордж выскальзывает из комнаты.       — Я не знаю, что мне с тобой делать, — говорит мама, и Фрэнк внезапно довольно трезво видит воспоминание о Джерарде, нервно расхаживающем туда-сюда под дождём.       — Я просто… — начинает он, но что, блять, ему сказать? Он вспоминает Отца Лери и всю его пропаганду честности, но честность, честно говоря, кажется плохой идеей в данный момент. Два года, думает он. Мама смотрит на него с серьёзным лицом. Она уже точно не будет больше смеяться. Её волосы всё ещё растрёпаны, несколько прядок, выпавших из небрежного хвостика, обрамляют её лицо, отчего она кажется моложе, кажется девчонкой. — Я просто ощущаю себя запертым.       Она продолжает смотреть на него. Он разглядывает её бледное лицо, тёмные круги под глазами и на мгновение жалеет, что вообще познакомился с Джерардом. Если бы он сказал ей, что он был безумно влюблён в какую-то девочку, даже такую странную и невоспитанную, как Алисия Симмонс, мама бы поняла его. От этой мысли у него пересыхает в горле, и что-то в горле цокает, когда он сглатывает.       — Герои кино постоянно делают такие штуки, — говорит он. — С простынями.       — Я устала быть антагонистом, Фрэнки. — Мама проводит рукой по волосам, ещё сильнее сбивая хвостик. — Я, наверное, что-то делаю не так. Я просто пытаюсь держать тебя в безопасности, но ты… Чем больше я стараюсь, тем больше ты безумствуешь. Это нечестная игра, знаешь?       Фрэнк дёргает плечами. Он не хочет пожимать ими, потому что это разозлит её, кто бы говорил о честной игре. В глазах начинает щипать, и ему приходится часто-часто моргать.       — Я твой ребёнок, у тебя надо мной полная власть. Я просто, ну, понемногу схожу тут с ума. Я не хотел вести себя как, э-э, хулиган. Понимаешь? Я же не хочу в исправительную школу. Я не специально веду себя как мудила с тобой. Ну то есть, ты же моя мама, я люблю тебя.       Щипание переросло в полноценные слёзы, что довольно неловко, но она тоже плачет, снова. Она выглядит так, словно ей хочется сказать что-то вроде «ох, Фрэнки» своим раздражённым тоном, который она применяет, когда ещё не определилась, злится она или нет. Но в итоге она просто осторожно ставит кружку на стол, а потом наклоняется и целует его в лоб. Её выбившиеся из хвостика прядки волос щекочут его щёки и нос.       — Я тоже тебя люблю, Фрэнки, — тихо отвечает она. — Ладно. Я принесу тебе новые простыни. Если вдруг снова возникнет дикое желание сделать из них верёвку, просто приди поговори со мной. Просто поговори со мной. Пожалуйста. Я не отправлю тебя в исправительную школу, обещаю.       — Хорошо, — говорит Фрэнк, решая не напоминать об их совместных развлечениях с Джорджем. После того как она уходит, он пьёт чай и периодически выпадает из реальности, отходя от обезболивающего. Он решает, что в следующий раз он действительно поговорит с ней, посмотрим, чем это закончится. Хуже чем сегодня точно не будет. Хотя сегодня был минет. Он пытается подвести итоги: минет – сломанная нога. Увиделся с Джерардом – под домашним арестом до конца жизни.       — За всё приходится платить, платить, и платить, — бормочет он себе под нос, а потом даёт себе пощёчину, ведь это не состязание. Он, конечно, может продолжать лежать тут и пытаться придумать что-то, на что он не готов пойти ради Джерарда, но это займёт всю ночь и весь день. Может, но только может, он бы не смог пройти через туннель с жуками и пауками как в «Индиане Джонс и храме судьбы», даже если бы на другом конце его ждал Джерард, но это было бы только потому, что он бы совершенно обезумел и его пришлось бы запереть в психушке, потому что ёбаный рот. Он всё ещё не может смотреть эту ебучую часть фильма. Ему приходится сидеть с закрытыми глазами, пока все жуки не исчезнут с экрана. Вместе с их ебучими лапками.