За закрытыми шторами

Зима в этом году выпала какая-то неправильная. Вся ее неправильность в том, что она буквально «выпала». Столько снега на старушку Англию не насыпало уже целый век. Началось все с Шотландии, как полагается. А последнюю неделю и Лондон занесло чуть ли не трехдюймовым слоем. Миссис Хадсон заявила, что не высунет из дома и носа и на ужин их ждет как-предполагалось-Рождественская индейка. Остается надеяться, что к Рождеству город, наконец, очистят, и праздники пройдут как положено. Преступный мир Лондона, судя по всему, руководствовался теми же побуждениями, что и их домовладелица: Холмс сидел без дела уже восемь дней и развлекался тем, что выводил домочадцев из себя. Домочадцы держались стойко и с честью. Уотсон, например, на все оскорбления отвечал глухим молчанием, и миссис Хадсон просто стала появляться как можно реже и кофе принесла, только когда ее вежливо попросил об этом Уотсон. Сейчас Уотсон читал газету (Холмс восхищался работоспособностью газетчиков и негодовал на леность воров и убийц), а Холмс даже не мог упражняться на нем в дедукции, потому что Уотсон ни капельки не изменился с прошлого дня и потому что лицо его было закрыто газетой. В квартире стояла гнетущая тишина. Холмс мотал ногой и смотрел, как пляшет, но не спадает с пальцев домашняя турецкая туфля. Эти туфли он приобрел на блошином рынке в Стамбуле лет семь назад, Уотсона тогда в его жизни еще не было. Холмс начал вспоминать то давнишнее дело и представлять Уотсона в кушаке и шароварах. Он усмехнулся. Настоящий Уотсон сидел перед ним в шерстяном костюме, туфлях и галстуке, это в десять-то утра. Будто кто-то может заявиться к ним в такую погоду. Сам Холмс потрудился натянуть один только теплый халат поверх пижамы. Тишина Холмса раздражала. В обычное время дом наполняла какофония звуков: стук колес по мостовой, звон посуды в квартире миссис Хадсон, крики газетчиков и ребенка семьи зеленщиков из дома напротив. С кресла Уотсона на Холмса смотрел противный старикашка с обвислыми губами и кустистыми бровями. Поверх бровей шел заголовок: «Новый министр транспорта высказался по поводу заносов снега». Холмс дернул ногой слишком сильно, и туфля с тихим стуком шлепнулась на ковер. Потом поднял ногу и положил Уотсону на промежность. Газета не дрогнула, и Холмс перевел взгляд на свою голую стопу. Ему нравилось, как она смотрелась на фоне темно-серого твида. Холмс пошевелил пальцами. — Что вы делаете? — Развлекаюсь. — Хм. — Уотсон перевернул страницу. — Если вам нечем заняться, уберите лучше весь этот хлам, который скоро загородит проход, так что даже те клиенты, которые проберутся через завалы снега, будут вынуждены разговаривать с вами через дверь. — Я не могу поверить, мой дорогой друг, что вы действительно хотите, чтобы я начал перебирать старые бумаги. Потому что если вспомнить, чем завершилась предыдущая попытка, можно сделать вывод, что я просто сразу перешел к сути. Мне нравится, как аккуратно и опрятно вы выглядите, особенно на фоне вот той самой высокой стопы газет у вас за спиной. Холмс медленно шевелил пальцами, скользил стопой по шерстяной ткани, ощущая постепенно наливающуся твердость и считал про себя: «три, четыре, пять». На «пятнадцати» Уотсон, все так же прячась за газетным листом, который, Холмс был уверен, он давно перестал читать, лениво и словно нехотя расстегнул брюки и вынул уже абсолютно твердый член на свободу. Холмс возликовал и отправил вторую туфлю вдогонку к первой. Уотсон резко и тяжело выдохнул. Завести Уотсона было не сложно, но довести до разрядки таким способом не получится точно, поэтому это было только вопросом времени: насколько хватит военной выдержки. Бедра Уотсона начали непроизвольно сокращаться. Холмс продолжал считать, жадно наблюдая чарующую картину пульсирующего члена Уотсона между его длинных костлявых стоп. Через две минуты Уотсон отбросил газету, сверкнул горящим взглядом и достал из кармана плоскую баночку. Газета с громким шелестом спланировала на пол, и листы разлетелись в разные стороны. Холмс улыбнулся. Верный, надежный и простой как земная твердь Уотсон продолжал несмотря ни на что изо дня в день его удивлять. И Холмсу пришла идея. Он повел плечами, и тяжелый халат упал на кресло. Уотсон разрывался между желанием откинуть голову на спинку и продолжать смотреть неожиданное представление. Он уже сам ритмично поднимал бедра, вцепившись пальцами в подлокотники. Холмс поднял немного корпус, стянул хлопковую сорочку через голову, бросил ее на пол и упал обратно на спинку, медленно проводя ладонями по голой груди. Уотсон следил за руками голодным взглядом и кусал губы. Холмс царапнул ногтем шею рядом с артерией, выгнулся навстречу прикосновению и двинулся вниз. Оставалась последняя деталь, самая сложная. Уотсон, судя по тому, как забегали глаза, сложность тоже заметил. — Мне понадобится ваша помощь, мой дорогой друг, — промурлыкал Холмс, приподнимая бедра и опираясь на локти. Уотсон потянул на себя его штаны, и вот Холмс уже полулежит в своем кресле абсолютно голый. Так-то лучше. Он обхватил пальцами свой уже вставший член и начал медленно поглаживать, одновременно подняв одну ногу и положив ее Уотсону на живот, забираясь пальцами под рубашку. Уотсон уронил голову на спинку, издал короткий полу-выдох, полу-рык и принялся быстро расстегивать пуговицы снизу вверх. Холмс вел стопой по широкой груди следом за дрожащими пальцами, чувствуя, как судорожно сокращаются под ней мышцы, как тяжело поднимается и опускается грудная клетка. Когда пуговиц больше не осталось, Уотсон бросил ему жестяную баночку. Холмс поймал ее свободной рукой, вымазал пальцы и опустил руку между разведенных ног. Работать одновременно всеми конечностями было сложно, к тому же, одна нога находилась на уровне его головы; Холмс слышал, как в стопе отдается бешено колотящееся сердце. Вторая стопа прижимала член Уотсона к животу, а сам Уотсон неуклюже двигал бедрами, стараясь получить хоть немного трения. Холмс сполз по спинке чуть ниже и поднял ногу еще выше, упираясь в гладко выбритый подборок и в это время проникая пальцами рук внутрь. Уотсон схватил стопу и прижался к ней лицом. Бедный Уотсон. Холмсу было хорошо, очень хорошо. Одной рукой он гладил член, другой — растягивал себя пальцами. Уотсон вырисовывал языком линии на его стопе и выдыхал горячий воздух, другой рукой прижимая вторую ногу к члену. Холмс начал дрожать. Он выгибался в кресле, упираясь головой в спинку, стискивал зубы, когда сквозь них прорывался стон, всегда неожиданно громкий в ватной тишине квартиры. Уотсон с закрытыми глазами что-то шептал; Холмс чувствовал, как подрагивают ресницы и губы — такие крошечные прикосновения, они отдавались в паху пронзительными вспышками огня. — Холмс, — сдавленно произнес Уотсон. Он мелко-мелко дышал и почти не шевелился, только член пульсировал под ногой Холмса и дрожал живот. Холмс замер, глубоко вздохнул, досчитал про себя до пяти и уронил обе ноги на пол. Мышцы сладко тянуло. Завтра он пожалеет обо всех этих акробатических упражнениях. Он медленно подтянул ноги к себе, пытаясь на пробу встать, опираясь рукой о кресло и тяжело дыша, развернулся и влез на кресло с ногами, упираясь коленями в спинку и уткнувшись лицом в грубую обивку. Ноги почти не держали. Но долго держаться и не понадобится. Уотсон прижимался к нему сзади, гладил горячими ладонями с по-врачебному коротко остриженными ногтями бедра, спину и живот, оставляя поцелуи вдоль позвоночника. Член вжимался между ягодицами, медленно скользил туда-сюда. Холмс мог только восхититься его выдержкой. — Не хочу показаться невежливым, но какого хрена ты ждешь? — Я… — Уотсон несколько раз вдохнул, обнял поперек тела обеими руками, прижимаясь к спине голой грудью, пуговицами и складками трех слоев ткани, коротко охнул и вошел. Холмс вцепился пальцами в обивку. Перед глазами поплыли всполохи света. — Черт. Уотсон пару раз двинул бедрами вперед-назад, потом выпрямился и крепко схватил за талию. В животе собирался пожар, облизывая красными огненными языками каждый дюйм тела, пальцы ног покалывало от неудобного положения, а в голове наконец, впервые за несколько часов, воцарилась восхитительная тишина, под стать окружающему их пространству. В голове был только Джон, ощущение его полного присутствия и невероятной близости, проникновения в каждую клетку напряженного тела, готового в любую секунду взорваться. Тишину нарушали низкие стоны, но непонятно, кто их издавал, хриплое рваное дыхание и тихие ругательства; ругался точно Уотсон, Холмс и слов-то таких не знал. Блаженный взрыв белого огня раздался слишком скоро, Холмс чувствовал, как судорожно вздрагивало тело, раз, другой, как крепко держал его Уотсон, прижимаясь лицом к спине и кипятком изливаясь внутрь. Несколько коротких вечностей не происходило ничего. Голова восхитительно опустела, тело казалось легким, как пуховое одеяло, и таким же ватным. Ничего не было слышно и не видно, кроме тонких бледных искорок, далекими отголосками мерцающих на внутренней стороне век. Холмс на дрожащих ногах сполз с кресла и оказался прямо в теплых ожидающих его объятиях. Уотсон сидел на полу, привалившись к креслу, все так же наполовину одетый. Он пошарил рукой за головой и вытянул из-под своей спины халат, чтобы накинуть Холмсу на плечи. Какое-то время оба молчали. — Знаете, Холмс. Можете считать меня эгоистом, но я совсем не против снегопада. Холмс слушал удары успокаивающегося сердца, вдыхал знакомый аромат мыла и одеколона и слушал умиротворяющую тишину комнаты. — Я тоже не против. Если не часто. — Раз в столетие, куда уж реже?