За закрытыми шторами

— Мистер Холмс, а вы расскажете, как раскрыли дело? — Нет, Арчи, это Уотсон у нас рассказчик, приставай к нему. Уотсон поставил коробки в угол возле двери и пошёл на кухню греть чайник. Северную Англию замёл снегопад с три дюйма, и поезда ходили с перебоями. Поэтому вернулись они позже, чем рассчитывали, и к тому же два часа вынужденного бездействия на маленькой станции в затерянной Богом деревушке вышли ему боком, точнее, лишними потраченными нервами, потому что личная головная боль, похоже, поставила себе целью вывести его сегодня из себя. Он еле-еле сдержался, чтобы не набить Холмсу фингал под глазом прямо на вокзале. Поездка в переполненном купе совсем не исправила ситуацию, а скорее наоборот, потому что Уотсон лично заказал им отдельное, но из-за отмены двух рейсов вагоны были набиты битком, и всю дорогу он взглядом предотвращал все язвительные комментарии, готовые сорваться с уст Холмса, который меньше всего на свете любил, когда что-то шло не по его плану. Им обоим нужно расслабиться и согреться. Чай должен помочь. — Завтра, Арчи, я всё расскажу тебе завтра. А теперь иди спать, уже поздно. Обиженный Арчи посмотрел на Холмса, который с не менее обиженным видом плюхнулся в кресло, покусывая трубку, потом на Уотсона, заваривающего чай с видом, словно нет ничего на свете важнее (на самом деле, что может быть важнее чая?), и вышел из комнаты, пожелав доброй ночи. Уотсон удостоверился, что сумки остались не вскрытыми, потом закрыл дверь, задёрнул шторы и разжёг камин. Камин сопротивлялся из вредности, и Уотсон решил, что он тоже испытывает его терпение на прочность. Другое испытание для его терпения молча сидело в кресле и ожидало ужин на подносе. Тишина в квартире становилась всё напряжённее, и даже пляшущие искры и треск дров не добавляли уюта. — Так значит, дорогой Уотсон, вы обзавелись этими шикарными усами в угоду иллюстратору? Лёд тронулся. Уотсон и не сомневался, что Холмса надолго не хватит. Он медленно поставил поднос с горячим чаем на кофейный столик и подошёл к Холмсу. — Шикарные, вот как? А я думал, они смешные? — Усы шикарны, только вам они совсем не идут. Уотсон опёрся рукой о спинку кресла, сразу оказавшись гораздо ближе, чем позволяли границы приличий, и понизил голос на пол-октавы: — Что-то я ни разу не слышал, чтобы вы смеялись, Холмс. Обычно это больше похоже на… стоны. Пару мгновений в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как миссис Хадсон этажом ниже готовится ко сну, а потом: — Боже, иди ко мне. Трубка упала на пол; пряный запах табака, веером рассыпавшегося по паласу, смешался со смолистым ароматом горящих поленьев и терпкими нотами бергамота. Уотсон прижимал к себе затянутое в твид худощавое тело и целовал горький от никотина рот, хрипло выстанывающий его имя. Он упёрся коленями в спинку кресла, чувствуя прижатые к его ногам бёдра — кресло явно не было рассчитано на двоих. Прикосновения сильных пальцев через плотную шерсть сбивали дыхание и распаляли кожу, делая её невероятно чувствительной. Он дрожащими руками развязал ненавистный галстук и бросил его Холмсу за спину, прижимаясь губами к обнажённой шее и не глядя на серпантином скользящую по воздуху ленту. Он слишком долго этого ждал, чёрт возьми. Целый божий день накапливалось внутри напряжение, сжималось узлом, разрубить который можно было только одним способом. Холмс справился, наконец, с застёжкой, вынул затвердевший член и взял в рот головку. Уотсон поперхнулся воздухом и потерял равновесие; он завалился вперёд, но Холмс крепко держал его бедро и толкнул его обратно в кресло. Уотсон запустил пальцы в когда-то тщательно уложенные волосы, поднял склонившуюся над ним голову и посмотрел в тёмные от возбуждения глаза. Холмс тяжело дышал; на бледных скулах выступил румянец, губы распухли, а волосы растрепались. На щеке блестела влажная полоса. Он был ожившей иллюстрацией порока. Порока, которому Уотсон никогда не мог противостоять. Гореть им обоим в аду. — Джон, ты… — Пошли в кровать. Расстояние от кресла до спальни оказалось достаточно длинным, чтобы запутаться в брюках и начать падать на пол, но вовремя быть пойманным; чтобы снять рубашку через голову и бросить на стол в кухне, слыша, как запонки с треском скачут по паркету; чтобы удариться затылком о дверную коробку, когда зубы сомкнутся на соске и горячий язык тут же примется выводить узоры вдоль линий костей и мышц; чтобы, захлопнув ногой дверь, в два шага долететь до застывшего у кровати высокомерного засранца и, наблюдая, как тот безуспешно пытается избавиться от сорочки, болтавшейся на одном манжете, упасть перед ним на колени и — к чёрту сорочку, пусть висит, — почувствовать, как головка скользит по нёбу и проникает в самую глотку, как низкий стон вибрирует в теле, как руки накрывают затылок, пропускают через пальцы короткие волосы и дёргают в попытке вернуть управление ситуацией — или хотя бы чувство собственного достоинства. Которое, конечно, трудно удерживать, стоя на нетвёрдых ногах в спущенных до щиколоток брюках и одном сползшем носке. Шерлок поднял Джона за плечи, потому что кончить в рот — это прекрасно, просто замечательно в любой день, кроме сегодняшнего, сегодняшний выдался слишком долгим, нервным и изнуряющим, чтобы обязательная порция вечернего секса оказалась такой короткой. Джон был с ним согласен, поэтому толкнул его на кровать (Шерлок привычно упал на согнутые локти), быстро стянул остатки одежды и скомандовал: — Переворачивайся. И на колени. Этому голосу Шерлок подчинялся с упоением. Этот голос мог поставить на колени целый полк, но принадлежал ему одному, да и команды раздавал только здесь, в их спальне. И это было — да, о боже, да, Джон, Джон просто мастер в этом. Если Шерлок сводил Джона с ума словами, то Джон играючи делал это с ним языком. Джон пальцами раздвигал ягодицы и проникал внутрь, лизал и кусал; Джон дразнил — и Шерлок тихо скулил в подушку, растекаясь по Джону, как масло по сковороде. И когда он упал на простыни лицом, потому что даже локти перестали держать, и Джон вошёл в него полностью, Шерлок не смог сдержать крика. — Блядь, Шерлок. О боги, как же это было хорошо. Охренительно прекрасно. Шерлок горячий и тугой, и он чувствовал его пульс на своём члене, и это было как будто они стали чем-то единым, одним организмом с одним сердцем и общей кровью. Шерлок сжимал кулаками простыни и стонал сквозь стиснутые зубы его имя, а он зажмурил глаза и считал плясавшие перед внутренним взором звёзды, моля бога дать ему продержаться подольше. Когда Джон открывал глаза, он видел тонкую изогнутую спину, извивающуюся и блестящую от пота, алые отпечатки пальцев на ягодицах, растрепавшиеся по белой простыне тёмные волосы и приоткрытый и стонущий рот. — Господи. Он рывком перевернул Шерлока на спину и наклонился, целуя лицо, рот, волосы, грудь. Он расцепил тонкие запястья и поднял их над головой, удерживая одной рукой. Вторая охватывала спереди длинную шею. — Джон. — Я люблю тебя. Джон двигал бёдрами, не выходя на полную длину, а стараясь двигаться как можно быстрее, и вылизывал изнутри открытый рот, Шерлок под ним выгибал спину и прижимался к нему грудью. — Джон! Джон заворожённо смотрел на извивающееся тело, каждая мышца которого напряглась в оргазменной конвульсии, на выплёскивающиеся на напряжённый живот густые белые капли; он продолжал двигаться, пока Шерлок не затих, а потом отпустил побелевшие запястья, медленно вынул член, в два счёта довёл себя до разрядки рукой и кончил на быстро поднимавшуюся и опускавшуюся грудь. Джон упал на подушку рядом с Шерлоком и закрыл глаза, вдыхая резкий запах пота и спермы. Шерлок провёл рукой по впалому животу, потом повернул к нему голову и сказал: — Нам нужно принять ванну. Голос был слегка осипший. Джон довольно улыбнулся. * — Джон, — немного неуверенно начал Шерлок, когда они уже погасили лампу и накрылись шерстяным покрывалом, — почему ты хочешь, чтобы тебя узнавали на улице? В нашей профессии это только минус, затрудняющий маскировку. — Потому что тебя узнают… — Благодаря тебе. — Благодаря мне, и мне надоело, что я всегда остаюсь незамеченным. Словно я пустое место. В смысле… я тоже делаю многое. Отправляю за тебя телеграммы, собираю информацию, хоть ты и говоришь всегда, что она бесполезна. Чёрт, да я убил полночи, изучая историю китайского фарфора! Шерлок повернул голову и прижался губами к его груди. — Ты очень важен. Джон вздохнул. — Для тебя. Я знаю. Неприятно, что тебе каждый раз приходится ручаться клиенту за мою честность и необходимость для раскрытия его дела. Они немного помолчали. Шерлок почти заснул, когда Джон неожиданно продолжил тему: — Тебе они что, правда так не нравятся? — Кто? — Усы, Шерлок. — Я же сказал, твои усы великолепны. Мне не нравится, что на улице тебе вслед каждая встречная женщина оборачивается. Джон улыбнулся в темноту, явно польщённый. — Могу и сбрить. Оба засмеялись. — Шерлок. — Ммм? — Если ты будешь пользоваться бриолином, даже когда мы дома одни, я его спрячу так, что в жизни не найдёшь. Шерлок поднял голову и посмотрел на него с бесконечным возмущением, которое в абсолютной темноте комнаты осталось неоценённым. Впрочем, Джон научился угадывать все выражения его лица. — Мне идёт моя причёска. — А мне ты больше нравишься, когда выходишь из ванной. Шерлок усмехнулся. — Мокрый? — Растрёпанный. — Я похож на мавра. — Ничего подобного. По-моему, очень поэтично. — Не смей трогать мои вещи, или я сбрею твои усы. — Только попробуй сунуться ко мне среди ночи с бритвой — руку сломаю. — Не сломаешь. — Ну, может и нет. Но глаз подобью.