Завтра настанет утро опять

      Хеймитч играл с маленьким сыном Мелларков так, будто это ему на днях стукнуло четыре года, а не малышу. Мальчик позволял себе немного похулиганить, и, пока не видел его отец, бросался в Эбернетти землей, растениями и растениями, чьи корни сохранили на себе немного земли. Бывший ментор Двенадцатого дисктрикта с утра надел выглаженную рубашку, постиранную, между прочим, только вчера.       А теперь…       — В следующий раз стирать себе будешь сам, — обидевшись, как бы невзначай пикнула Эффи. Услышав её голос, Хеймитч даже перестал играть с ребенком, и, когда тот разбегался к мужчине навстречу, поймал его и усадил к себе на колени.       — Запихну в стиральную машинку без твоей помощи. Хорошо, дорогая.       — Хам.       Так начинались и заканчивались практически семьдесят процентов их разговоров. Хеймитчу нравилось выводить Эффи из себя, а Эффи ужасно раздражалась, когда он её не слушался. Пит смотрел на эту картину и спокойно закрывал глаза. Ну хоть что-то в жизни не меняется, и то хорошо.       Тринкет чувствовала, что над её жизнью будто нависло тяжелое облако, которое давит на неё, прижимает все ближе к земле и не дает подняться. Единственной радостью была её семья, их семьи, как Хеймитч однажды сказал — Пит, Китнисс и их дети.       И именно по этой причине Эффи не спала до двух или трех часов ночи, перебирая в голове различные варианты и стараясь придумать выход. Когда-то давно, наверное, в другой жизни, дети её раздражали. Пищащие маленькие свертки, которые вырастают в пухлых гусениц, но не прекращают будить тебя через пять минут после того, как ты уснул. Женщина видела, как её знакомые капитолийки выходили замуж и через несколько месяцев отправлялись в родильное отделение, возвращаясь оттуда совершенно другими людьми.       «Мне срочно надо похудеть. Это просто ужас. Да, я сказала, что буду рожать, но почему же никто не сказал мне, что будут близнецы? Почему нельзя выбирать самой? Теперь посмотри на этот кошмар. Передо мной свисает мой некогда плоский животик, а я не могу влезть в свое любимое платье! Знаешь, порой я даже согласна отдать детей кому-то или вернуться назад во времени и переубедить себя и сделать аборт, лишь бы вернуть мою фигуру».       Все подобные высказывания обычно пролетают мимо ушей тех, кто их слышит, особенно здесь, в Капитолии. Все заняты, всем нужно торопиться и куда-то бежать, и даже если это твоя близкая подруга, ты все равно не будешь слушать её жалобы. Нет-нет, столица была устроена не так. Эффи помнит свое разочарование и облегченные вздохи «подруг», когда в старших классах академии ей сказали, что отныне она будет представляющей Капитолия в каком-то дистрикте. Будет частью Голодных игр. Чем это так она насолила тем учителям, что вместо мира моды, куда она до безумия хотела попасть, она попала туда?       — Эффи?       Эффи поняла, что безумно хочет детей. От Хеймитча. От этого ужасного пьянчуги, который выбросил весь свой запас спиртного, от этого хамоватого, наглого, беспринципного… и как она могла только подумать о таком?       «Одумайся, Тринкет. Какие дети?»       Как только она убеждала себя, что никакие дети ей не нужны, перед её глазами вновь возникал Хеймитч, играющий с детьми Мелларков. Это слишком бесчеловечно. Из-за Эбернетти, играющего с чужими детьми, где-то в глубине её груди становилось так больно, что несколько секунд Эффи даже не могла нормально вдохнуть. После её освобождения врачи сказали ей, что подобные приступы могут либо уйти вообще, либо прийти с еще большей силой. Она старалась соблюдать правильный режим дня и питаться лишь натуральными продуктами, но боль не уходила.       Хуже всего было неделю назад. Тогда она принимала ванну и нехотя проводила по белой коже жесткой мочалкой, потому как это единственное, что она смогла найти в местных магазинах. После такого сурового обращения кожа на несколько часов становилась красной, зато Эффи могла быть уверена, что никакой грязи нет и её тело идеально чисто. Хоть капитолийский сноб в ней почти сошел на «нет», строжайшую гигиену предписывали ей врачи. Некоторые из них вообще были против её поездки в дистрикт.       «Хоть столица и отстраивается заново, но посмотрите на неё. Какой дивный город. Купите квартиру, живите полной жизнью, не обращайте внимания на время. В пыльных дистриктах вы то и будете делать, что проверять, сколько копоти и сажи скопилось на ваших руках и попало в ваши легкие».       Эффи понимала, что, расскажи она Хеймитчу абсолютно все без каких-либо прикрас, он выпучит глаза и запихнет её в больницу до конца времен. Но желание быть с ним, быть с Китнисс и Питом пересилило боязнь смерти и грязи. В конце концов, от пыли легко можно было избавиться. Грязь смыть. Это не самое страшное, что может произойти в жизни.       «Я хочу жить».       По ночам к ней в сны приходила та самая женщина. У неё на голове было нечто, волосы спутались настолько, что можно было даже не стараться расчесываться. Женщина либо стояла перед ней, и её лицо было в полнейшем мраке, либо лежала на полу и прикрикивала. Ей было больно, временами настолько, что Эффи просыпалась в поту и отодвигалась на край кровати. Слава богу, Хеймитч спал не настолько чутко, чтобы контролировать перемещения по своей кровати.       Кошмары снились ей достаточно часто. Короткие и длинные, они заставляли её плакать по утрам, уходя куда-нибудь подальше от деревни победителей. Было легче, пока Эффи Тринкет не вспомнила, где она и по чему конкретно наступают её ноги. Человеческий череп без нижней челюсти торчал из-под земли. Он был небольших размеров, но одного вида молочно-белой кости хватило, чтобы Эффи почувствовала подступающую тошноту.       Двенадцатый дистрикт — братская могила, одно огромное кладбище, где на каждом квадратном метре земли должно стоять по три-четыре надгробия. Она хотела спросить у Пита или Китнисс, но потом передумала. Они выглядели такими умиротворенными, а Эффи понимала, к чему могут привести её расспросы.       Мальчик все рос и рос, а девочка уже перестала смотреть на неё любопытными глазами, когда Тринкет решала нацепить бабочку на волосы или шляпку с огромным ромбом наверху. Семья принимала и любила её, но самой Эффи было тяжело приспособиться. Всю жизнь у неё никого не было.       В апреле, когда Хеймитч отправился погостить у Джоанны, она почувствовала недомогание и связалась с лечащим врачом. Он приказал ей в обязательном порядке быть завтра на приеме, в самом Капитолии. Поезда в столицу ходили пустые. Людям незачем было ехать туда, никто не хотел находиться в городе, половина из которого представляла собой развалины, а другая половина — здания, которые, казалось, уходят высоко-высоко в небо и имеют больше пятисот этажей.       Она попрощалась с Китнисс, и все вышло как-то скомкано и наигранно. Женщина была слишком занята детьми, и Эффи, горько улыбнувшись, помахала им рукой и с маленькой женской сумочкой отправилась на центральный вокзал Двенадцатого.       Столица встретила её угрюмыми пейзажами. Люди были тут еще более хмурыми, чем в дистриктах. В замученных и изнеможённых работниках она с трудом узнавала бывших капитолийцев лишь потому, что кое-кто из них до сих пор перекрашивал брови в разные цвета или позволял себе покрасить пару прядей. Когда в столице начались восстановительные работы, Пейлор с советниками решили, что будет лучше, если жители столицы откажутся от своего вызывающего наряда. Иначе они могли бы быть сильно избиты рабочими, приехавшими сюда из дистриктов. Людская ненависть все еще была сильна. Она не проходила даже спустя такое количество времени.       — Анализы и тесты займут около часа и будут готовы к обеду. Я буду ожидать вас в своем кабинете. Возвращайтесь, — её доктор никогда не улыбался и всегда был погружен в бумаги.       Из неё выкачали так много крови, что рука сначала стала белой, а потом приобрела синий цвет. Эффи пришлось посидеть на скамеечке и с разрешения медсестры съесть один маленький батончик с мюсли. Следующее исследование располагалось на четвертом этаже, а лифт был отключен из-за ремонтных работ. Тринкет осторожно перебирала ногами под пристальным взглядом медсестры и уже думала, что вот-вот достигнет нужной ступеньки, как…       Все стало абсолютно белым. Пол, выложенный серой плиткой, окна, через которые слабо брезжило уставшее солнце, её ногти, покрашенные синим лаком. Какие-то звуки растворялись, едва касались её ушей, и Эффи безумно хотела закричать или заплакать, но ничего не смогла сделать. Единственное, что она могла различить, — странного происхождения раздражающий писк, идущий откуда-то справа. Кто-то шептал ей что-то, трогал её руки, касался живота, и раз в день что-то громко громыхало где-то вдалеке.       «Я хочу улететь», — слезно просила Эффи, но её никто не слышал. Она не Огненная Китнисс и не Пит Мелларк. Не Сойка-пересмешница, не президент, не надежный старый ментор, она даже не мать. Собственную маму Эффи помнила плохо, потому что жила с ней только до десяти лет, но почему-то именно её голос звучал сейчас в голове Тринкет.       Писк, который она слышала, свет и тьма перед её глазами — все слилось воедино. Дышать было невозможно. Что-то насильно надувало её грудь, вливая в неё нужный кислород.       «Дыши, не сдавайся, дыши», — говорила ей мать, но Эффи пыталась закрыться от неё, убежать, потому что было больно.       Ей.       Было.       Очень.       Больно.       Прошли века, прежде чем её глаза смогли открыться и заслезиться от резкого света, ударившего в них. Что-то было прямо около её горла, но женщина не могла поднять руку, чтобы потрогать это и изучить. Все вокруг было в белых цветах, слишком яркое, чтобы быть правдой.       Кто-кто что-то закричал, и она увидела две неясные точки, мечущиеся неподалеку.       А потом снова провалилась в сон.       — Эффи. Дорогая. Слышишь меня? Мне сказали, что ты все слышишь. В любом случае, я скажу то, что хотел. Слушай, Эффи. Я скажу это раз десять, я напишу это, только слушай. Эффи. Не бросай меня. Только не сейчас, пожалуйста. Ты мне очень нужна. Я выкинул из-за тебя все свои коллекционные бутылки. Там одному бутылю было под сотню лет. Эффи, слушай внимательно. Научись дышать, дыши снова. Ты же у меня умничка. Мы все по тебе сильно скучаем. Твоя семья ждет, пока ты встанешь и уйдешь из этой долбанной больницы. Тебе не надо тут лежать. Ты такая сильная, ты… сильнее меня. Попытайся дышать, Эффи. Не дай этой трубке прирасти к тебе.       Женщина слушала голос Хеймитча и хотела открыть глаза, но ничего не получалось. Как бы она ни старалась, сколько бы ни прикладывала усилий, ничего не получалось, и трубка, торчащая из её горла, почему-то то саднила, то жгла.       Однажды она снова попыталась открыть глаза. Эффи слышала, как рядом что-то громыхало и капало. Наверное, это была гроза. Писк становился все чаще и чаще, а веки пришлось в буквальном смысле раздирать. Картинка, которую она видела, была неестественно яркой, будто бы у каждого предмета была своя собственная подсветка. Тогда она надеялась на лучшее и не знала, что её зрение находится в худшем состоянии, чем предполагали многие.       Горячая рука держала её холодную руку. Справа Тринкет увидела светловолосую макушку Эбернетти. Гроза убаюкала мужчину, а она не хотела его будить.       В конце концов, он ждал её пробуждения, так почему она не может подождать несколько минут и дать ему отдохнуть? Эффи улыбнулась и закрыла глаза. Пусть она пока еще не научилась дышать, она больше не спала и различала многие звуки. А Хеймитч был рядом.       Она непременно выйдет из этой больницы, нужно лишь немного подождать. Она должна покинуть это место, потому что дома её уже заждалась собственная семья.