Прах

Наруто знал, что, избавившись от кровавого груза, от неразрешенных вопросов, нестерпимо терзающих его больше месяца, он снова сможет отпустить ее. Прогнать злобу, ненависть и снова освободиться от пут, которыми окутывала его Сакура, сама того не ведая. Он появился на пороге ее дома изможденный, усталый, сбившийся с толку и полностью игнорирующий луну, которая уже давно главенствовала на верхушке черного неба. Это должно было закончиться сейчас. Сакура не спала, однако в окнах не горел свет. Неожиданный звонок посреди ночи взбудоражил ее, и на бледном лице проступила некая оживленность, хотя в последние дни она довольно сильно ослабла. Обессиленное, чахлое личико показалось перед Наруто после того, как отворилась входная дверь. И тут же следом оно исказилось растерянностью, удивлением и страхом, почти даже ужасом. Сакура приросла к деревянному полу, ощущая, что не может пошевелиться. Эмоции захлестнули ее сознание, отдаваясь по всему телу, проникая в каждую клетку, болью отзываясь в кончиках пальцев. Наруто был настроен серьезно, и все в нем кричало об этом, загоняя Сакуру в тупик. Нахмуренные голубые глаза смотрели оголенно, открыто, снедая взглядом ее плоть, которая норовила провалиться — лишь бы не испытывать сейчас его чувств, бьющих через край. Наруто не собирался отступать, и только это, только осознание предстоящего разговора заставило ее прийти в себя хоть немного. — Входи, — тихо шепнула она и прошла вглубь дома. Узумаки ступил за порог и взялся за дверь, чтобы закрыть за собой, сдавив ее почти до хруста, чтобы хоть как-то сдержать эмоции. Видеть Сакуру прямо сейчас было для него пыткой. После всего, что ему пришлось перенести, Наруто не понимал, чего она хочет от него этим виноватым взглядом, на что она рассчитывает. И уже в миллионный раз задавался вопросом: осознает ли она все то, что натворила? Они стояли посреди гостиной в темноте, залитые, тем не менее, достаточно ярким светом, что источало ночное светило. Наруто прекрасно видел все эмоции Сакуры, каждую ее морщинку, образованную виной и сжатостью перед ним, трепетом, который не позволял ей поднять глаза и даже шелохнуться. Девушка лишь едва слышно сглотнула, ожидая, что скажет Узумаки. — Сакура... почему ты делала все это? — с тяжестью выдавливает он, и Сакура чувствует, как он прожигает ее взглядом, ненавистно въедается в ее лицо. — Наруто, прости... — Даже не смей извиняться! Ты ведь все знала... Знала, что я оставил тебя в покое... Ты игралась со мной ради собственного удовольствия. Это подло. Мерзко. — Все не так! — А как? — Наруто подошел к ней и небрежно взял за подбородок, одним рывком заставляя поднять глаза. По щеке Сакуры скатилась первая слеза, однако это ничуть не тронуло его. За ничтожно малое время ей удалось разворотить всю его теперь гнилую, черствую душу, разом вытащить со дна все уязвимые места и разрубить их одним ударом. Наруто хотелось раздавить ее, уничтожить, как она поступила с ним. — Я все видел. Ты лгала мне, и в этом я больше не сомневаюсь. Скажи, скольким еще людям ты говорила эти слова? На скольких ты смотрела такими же глазами, как на меня в тот вечер, когда я понял, что ни хрена не перестал любить тебя?!.. Скольких ты еще хотела?.. — Наруто, остановись... прошу... Ее изумрудные глаза слезно умоляли о пощаде. Все нити, все нервы натянулись до предела, а это противостояние было несказанно трудно выносить обоим. Наруто стиснул зубы, а затем несильно сжал Сакуре горло, толкнув к стене позади. Девушка не знала, чего ждать, но сопротивляться не могла, хотя ее тело и трясло от страха и неизвестности. Каждое его касание отдавалось болью в висках, до головокружения, но и утоляло голод ее тела, лишенного контакта с ним на такое длительное время. Его пытки приносили какое-то мазохистское наслаждение, и Сакура зажмуривалась, пытаясь не выдать себя. Следующим плавным движением Наруто выпустил ее из своей хватки, проводя рукой от шеи вниз, по ее коже, поглаживая плечо, предплечье. Он склонился над ней, и от внезапного горячего дыхания на своей шее Сакура вздрогнула и несдержанно простонала. Дальше все происходило как в тумане. Наруто начал целовать ее шею, мучительно медленно, дурманяще, спускаясь от уха к ключице. Его руки стали исследовать ее тело, потихоньку, не позволяя себе лишнего, но и совсем не намереваясь отступать. Он переменился так быстро, что Сакура едва не задохнулась от ласк. Теперь все то, что происходило, вскружило ей голову, но и одновременно пугало, ведь она знала: Наруто не хотел срываться. Как сладко ей было осознавать то, что он любил ее, безумно желал, хотя и так долго уверял себя и ее в том, что навсегда оставил мечту непокоренной, что смирился и разлюбил. Сакура таяла от его губ, от его близости, жадно хватала воздух, а Наруто тем временем пустил в ход язык. Девушка снова вздрогнула и зажмурилась, до искр, до беспамятства, уже чувствуя, как ноги отказываются держать ее. Как сильно ей не хватало его все это время, как сильно она нуждалась в его присутствии, его поддержке, его голосе, всегда подымающим с колен, его глазах, таящих глубокие чувства, его руках, прикосновениях, взглядах... И все это охватило ее в одну секунду, затопило, не позволяя опомниться. Сакура слабо схватилась за ткань его кофты, осторожно, боясь каждого своего движения, но не меньше боясь упасть. Наруто не отходил от нее, и в тот момент, когда его руки перехватили и сжали ее запястья, он резко накрыл ее губы в рьяном поцелуе, без промедления проникая языком в ее ротик. Сакура чувствовала, что не могла противиться ему. Не могла. И не желала. От бешеных эмоций, сносящих крышу, по ее щекам скатились слезы. Удовольствие океаном топило ее душу, и она точно знала, что не хотела, чтобы это все заканчивалось. Ни за что, ни при каком условии. Когда Наруто отстранился от ее губ, Сакура почувствовала, как от него веет холодом, потому что в это время он замер и до боли сжал ее запястья. А следующие слова, прерывистым дыханием врезавшиеся в ее плечо, в ее память, беспощадно окунули ее в ледяную, колючую воду: — Я не верю тебе, — твердо прошептал Наруто. Сакуру будто шарахнуло током. Узумаки снова сжимал зубы от злобы, а в его помутневших глазах плескалась боль и отчаяние. — Я не верю тебе, — повторил он, выплевывая слова. — Ни единому твоему слову. Душа у Сакуры ушла в пятки, когда он сказал ей это в лицо. По телу пробежалось стадо мурашек, а сердце словно разодрали в клочья. И все бы ничего, она бы пережила это, помучилась, но пережила бы, гордо распрямив плечи со временем, поднявшись с колен, если бы потом Наруто не сделал то, что окончательно разбило ее, уничтожило все светлое, выжгло всю сущность. Он отошел от нее, хладнокровно, нетерпеливо, а затем, стоя уже спиной, проговорил: — Забудь меня, раз и навсегда. Так будет лучше для нас обоих. Я больше никогда не появлюсь в твоей жизни. Те две секунды перед тем, как он ушел, хлопнув дверью, длились как годы, которые они были знакомы. Долгие, безвозвратные годы, которые канули в небытие в ночь на новую, безрадостную жизнь.

* * *

В течение следующих трех дней Наруто так и не приблизился ни на шаг к тому, чтобы забыть Сакуру вопреки внушенной самому себе мысли. Она была везде: спокойно вышагивала впереди, когда он шел по улице, появлялась прямо перед ним и тут же скрывалась за поворотом, растворялась в толпе, притом, что он так и не видел ее после той ночи. Сакура мерещилась ему везде. Она не выходила из его головы, и это было невыносимо. Он думал о ней, когда засыпал, пил кофе и принимал душ, даже когда был на миссии и участвовал в сражениях — все это время она мучила его своим образом, воспоминаниями о мягких бледно-розовых волосах, о глубоких изумрудных глазах и... о губах. Странно, но в тот момент Наруто поддался безумной тяге, хотя был уверен, что полностью себя контролирует. Сакура казалась ему такой хрупкой, беззащитной, нежной. Самой сутью она говорила ему о том, что любит, и это подействовало устрашающе. Наруто хотел ее, точно так же, как и в тот вечер, когда она все ему рассказала, раскрылась. Именно этот факт и убедил его: нужно все прекратить. Он стал слишком зависим от Сакуры, а она — слишком жестокой, слишком сильно тянула его к себе. Были ли ее чувства поддельными в момент, когда по ее щекам так правдоподобно катились слезы? Наруто не знал. Он чувствовал, что она может страдать, очень сильно, не меньше, чем он сам, и от этого ненавидел себя больше, чем когда-либо смог бы возненавидеть хоть кого-то, даже ее саму, но все-таки не отступил. Он боялся. Слишком сильно боялся обмана, лжи, предательства и того мучительного одиночества, которым был обуят в детстве и которое теперь наконец перестало сосать его жизненные соки. Каждый день, слушая друзей, знакомых, Наруто мысленно молил, чтобы они не произносили ее имя, чтобы не говорили ни о чем, что могло напомнить ему о Сакуре. На вопросы о том, что случилось, он отвечал просто, без каких-либо подробностей и пояснений: «Я больше ее не знаю». Особенно самым близким друзьям трудно было оставить Наруто в покое, ведь он изменился. Стал раздражительным, больше хмурился, больше злился, часто нервничал и постоянно суетился. Внутри как будто все смело ураганом, а прежнего уютного убежища не осталось. И все кровоточило. Долго, невыносимо. Но Наруто терпел, внушая себе, что так будет лучше, а впереди — новая, иная жизнь, без страданий и упреков, как он и хотел. Поэтому слишком старательно, слишком упорно вырывал из себя Сакуру и тщательно избавлялся от следов. Первая неделя была самой сложной. Наруто сходил с ума, терзаясь в сомнениях, муках совести и чувстве опустошения. Сакуры как никогда не хватало, но он категорически запретил себе даже думать о ней. Как и просить у кого-нибудь совета. Это было его личное, и плевать, что очень нужно было кому-то выговориться. Он держал все в себе. Молча глотал непроявившиеся слезы, верил, что так и должно быть. И Сакура исчезала, медленно, попутно вытаскивая из него всю душу, но забывалась, стиралась из его памяти, из его жизни. На это потребовались долгие недели страданий и потерянности, но в итоге все стало меняться. Просыпаясь, Наруто замечал, что больше не чувствует необходимости бежать к ней, радостно улыбаться и выспрашивать о настроении, желать доброго утра. Все вошло в привычное русло. Самостоятельность, которая в полной мере начала процветать в нем, чем-то напоминала взросление, отрывание от заботливой матери и новый путь, который каждый выбирал себе сам. Наруто был свободен и упивался своей свободой каждый день, а раны потихоньку заживали. Он снова почувствовал избавление от оков, которые въедались в кожу и до крови сжимали его руки, избавление от самой тяжелой зависимости. Жизнь наполнилась смыслом, когда он понял, что она продолжается, а потому стал теснее общаться с друзьями, заваливаясь на выходных к кому-нибудь и устраивая вечеринки. Наруто узнал много нового о тех, кого, как казалось, знал хорошо, научился пить, но не злоупотреблял, ведь иногда нужно было. И ничто не напоминало ему о недавнем прошлом, ведь он настолько тщательно выбирал себе дороги, что ни разу больше не видел Сакуру. А дальше все получалось само собой. Лед, по которому он шел, теперь не был тонок, как раньше, грозясь в любой момент треснуть и проломиться. Вместо этого он превратился в мост, крепкий, как сталь, длинный, как путь, который он себе избрал. Наруто больше ни в ком не нуждался. Как хорошо было вдыхать полной грудью, знать, что ничего не держит, улыбаться и по-настоящему радоваться жизни! Он перестал думать о том, с какой легкостью и посредственностью теперь предается проблемам, перестал вспоминать Сакуру и просто жил, наслаждался молодостью и ее красотами.