Она стала его звездой

— Нет, — сказала она, с полминуты подумав. Да, Люси отказала. Она терзала и мучила себя за этот ответ, впоследствии. Она думала: «Зачем? Почему я так быстро дала ответ?» И не могла понять. Ведь она, кажется любила Локи… И ей казалось, что она просто ошиблась, испугалась. И тогда Люси чуть-чуть не бежала к нему просить взять её в жёны, объясняя, что всё это было чудовищной ошибкой, что наговорила она это сдуру… Но не бежала. Не хотела. Не любила она больше своего кузена! Ничуть. Словно всё это время, весь этот год, неотвратимо внутри неё жили и копились сомнения, страхи. Или какие-то протесты. Что-то, что незримо отвергало рыжего любимца девчонок. И словно это что-то непонятное вышло наружу, родилось вместе с младенцем. Да, жилось Сердоболии теперь… не так, как раньше. Да, нянек да служанок в поместье хватало. Но делали они всё как-то не так, опасно и неосторожно. Возможно златовласка вела себя с ребёнком так же. Совершала те же ошибки. Но это были её ошибки. Саламандр не был каким-то там простым ребёнком. Он не плакал — вопил целыми часами, пока его вымотавшаяся мама пыталась понять, в чём же с ребёнком было дело. Новорожденные не плачут. Слёзные железы у них в этом возрасте попросту ещё не работают. Эту простую истину открыла танцовщице новая обитательница её дома. Вернее, не совсем дома. Владения Сердоболиев распространялись на далёкие дали. И вот на территории этих далей сняла у хозяев домик — избушку — некая Леви Мак Гаден. Вся учёная-разучёная. Но девушка оказалась приятная и с ребёнком Люсьене помогала. А помогать было с чем. Помимо почти постоянного кормления — Салли вопил постоянно, если ему не давали обещанную порцию завтрака, обеда, ужина и еды во всё остальное время — были и другие заботы. Пелёнки, прогулки, колики в животике, сыпь, гноящиеся глазки, хрипотца (плакал малыш много) и никак не отсыхающая пуповина. А то, что отросточек пуповины, закреплённый какой-то особой медицинской прищепкой, должен отвалиться сам через некоторое время Люси знала. Не запомнить это было весьма проблематично, так как умняшка Мак Гаден повторяла об этом каждое запелёнывание. Но как делили новые подруги общие заботы и хлопоты об маленьком Саламандре, так делили они и радости. А они, поверьте, были. У малыша был свой запах. Он был особенный и неповторимый. Пожалуй, если бы наркотики имели именно такой запах, девушки стали бы наркоманками. Он пах не то мягким детским печеньем, не то тёплым молоком, не то и тем, и другим вместе, не то чем-то ещё. Но запах этот проникал в любую ткань, оседал на любой предмет, и этот предмет впитывал себя блаженный запах младенца и дарил его окружающим. От этого запаха иногда чуть-чуть кружилась голова, но он оставался лучшим. У Салли был, кажется, самый приятный голосок на свете. И пусть этот голосок не говорил пока ничего прекрасного, но даже звука посапывания малыша или же наоборот его криков было достаточно, чтобы вызвать на лицах матери и её подруги умильные улыбки. Он очень мило чавкал, когда сосал соску. Бывало, можно было минут по двадцать придерживать эту самую долбаную соску, пока он её мирно посасывал, чтобы на двадцать первой минуте он её выплюнул. А потом ловить эту летящую штуку, потому, что если она упадёт, возни с ней будет ещё больше. А, по сути дела, он вообще мило чавкал. Так, он хотел есть почти постоянно и часто не успевал получить свою порцию молока, и принимался горестно обсасывать всё, что хоть как-то напоминало ему мамины млечные чаши. Так Леви, например, не раз смеялась, когда Салли прямо сквозь ткань присасывался к её плечику. И кусался. Зубов-то у него не было, но дёсны были его грозным оружием. И больно, маленький прохвост, кусался! Но это было до того мило! И плакал он, когда его опускали в воду, чтобы, например, помыть, тоже прелестно. И брыкался мило. Засыпал мило. И был настоящим чудом. Люси провела по его розоватым волосикам ладонью. Он заворчал сквозь сон, лоб наморщил и стих. Врут, что щёлк — мягче всего на свете. Самое мягкое — волосы младенца. Их волосами-то ещё не назовёшь. Пушок. Как первые усы у мальчишек. Только это было лучше. Сердоболия любила эти розовые волосы всеми нервами, любила каждый их миллиметрик. Но всё же… Лучше бы он пошёл в мать. Лучше бы её лапушочек был белобрысым, светлым. хотя, безусловно, и старая нанюшка Сенди, и остальная прислуга восхищалась: «Ах, какой он прелестненький! Какой чудный цвет волос! И какой редкий. Я вот всего разочек на своём веку его видела, а тут — такое сокровище! В такого сразу все девушки повлюбляются!» Златовласка улыбалась и отшучивалась. Мол, рановато ему ещё. А на душе становилось мерзко. Не хотелось вспоминать об его отце. Вообще. Она почти и не вспоминала. Салли лежал у неё в руках, положив крошечную головку ей на плечо. Она осторожно передвигалась по комнате. И источала любовь. Лучше бы Драгнил никогда о ней не вспоминал. Пусть он совсем не знает о существовании сына. пусть никогда они не встретятся, не увидятся, не заметят лиц друг друга в толпе, не услышат голосов. Пусть Сердоболия исчезнет. А маленький наследник и не появляется. Да. Так будет лучше. И едва Люси успокоила себя, её маленькая «Сакура» проснулась. КОНЕЦ ДВЕНАДЦАТОЙ ГЛАВЫ.