Она стала его звездой

— Люся! — Леви носилась по комнате с малышом на руках. Ему это явно нравилось. — Отстань. — Люся, прекрати! — Я сказала: «Леви, отстань!», — процедила сквозь зубы Сердоболия. — Люся, нет! — настойчиво повторила Мак Гаден. — Если не прекратишь, то снова покалечишься! Ай. Снова. Это слово не кольнуло, оно резануло по златовласке, словно одним огромным ножом. Снова. Нет, Леви не знала. Конечно, не знала. Они знакомы-то были всего около года. Всего-то? За это «всего-то» они успели накрепко сдружиться. И дорасти чуть не до лучших подруг. Ведь подруга же не обязательно должна быть одна? В смысле, лучшая подруга. Эльза. Прекрасная, нежная певица Эльза. Они были знакомы ещё тогда, когда Скарлет была ещё только на распевках, а Сердоболия едва умела садиться на шпагат. Где-то после окончания колледжа. Они познакомились, сроднились, и великолепная певица стала нашей скромной танцовщице… чем-то вроде матери, верно? Лейла Сердоболия умерла, когда её дочери было… не важно. Важно, что ребёнок рос без матери. И Эльза была нужна златовласке, как никто другой. А Леви, она… Разве Люси просила так уж о многом? Ей нужна была хорошая подружка. Такая, какая могла и помочь, и посмеяться. Такой Леви и была. Милой и жутко умной. Но даже с такими подругами делятся не всем. «Таким» делятся с матерью. Поэтому Эльза точно знала обо всём. Без утаек. А вот Леви — нет. Знала прелестная Мак Гаден, пожалуй, только о том, что однажды её новая замечательная подруга приехала к себе домой сильно травмированная. Синевласка говорила с врачом, видела рентгеновские и обыкновенные снимки, опрашивала прислугу в поместье — словом, она конкретно разобралась и вникла в эту проблему. Правда, она не знала о том, в каком состоянии была Люси до приезда домой, и из какого состояния её выхаживала Эльза. Но она и без этого разузнала достаточно. И вот теперь безуспешно пыталась остановить горе-подругу. Кричала ей что-то, перегораживала путь. А Люси танцевала. Она кружилась по комнате. Ноги её, размякшие без тренировок, всё равно взмывали к потолку. Сложнейшие растяжки давались ей с виду легко, словно без малейших усилий. Её спина гнулась и выгибалась, будто стройный стебелёк под напором ветра. Её руки, изящные, словно вырезанные и дерева искуснейшим мастером тончайшей работы, были похожи на крылья и, словно крылья, несли аккуратно по комнате. Её пшеничные волосы растрепались, и выбившиеся из пучка пряди спадали на её вспотевший лоб. Её лицо сияло безмерным счастьем. Её жизнь была танцем. И она танцевала, чтобы жить. — Люся! Ну вот скажи мне, что ты сейчас делаешь? Ай, Салли, не кусай меня! Люси обернулась. — Салли, слезай с рук тёти Леви. — Удостоверившись, что сын повиновался, девушка продолжила упражнения. Леви всё смотрела на неё в ожидании ответа. Взглядом сверлила хрупкую спину. — Я танцую, Леви. Разминаюсь, если хочешь. Её подруга хмыкнула… Да. Было ещё кое-что. Люси всеми силами скрывала от подруги это «кое-что». От Леви скрывала. Ей было безумно больно. Она почти не чувствовала ног и концов пальцев. Мышцы, перенапрягшись, болели. Спина умоляла о пощаде. Таз же просто тихо просил убить его. Тело Люси ощущало, словно его вновь и вновь собирали и разбирали на части, перебирали и промывали косточки. Поломанные косточки. Да-да, леди и джентльмены. Именно об этом Мак Гаден и повторяла в отчаянье своей дорогой подруге. Нога. Её бедная, несчастная, переломанная и исковерканная ножка ныла. Просила помощи. Спокойствия. «Фиг тебе», — подумала Люси и сделала пируэт с наслаждением ощущая, как упругий воздух стал поддаваться и обтекать её тело. — Люся, — чуть не заплакала голубовласая Леви, — если перенапряжёшь суставы и кости, то потом совсем ходить не сможешь! Люсенька. — Я пойду туда, — отрезала, наконец, Сердоболия, приземляясь на шпагат перед подругой, слегка сжимая от боли зубы. Она должна была пойти. Она была обязана поехать. Точно. Её, Люсьену Сердоболию, пригласила известнейшая студия танцев. Они очень хотели, чтобы блистательная златовласка сверкала на сцене. Это был шанс всей жизни для молодой матери, потерявшей беззаботность молодости. И она дала согласие. — Леви, я еду к ним, — она осторожно забрала с рук оторопевшей подруги прикорнувшего сына. Когда он вообще успел снова туда забраться? — Я еду в Магнолию. КОНЕЦ ТРИНАДЦАТОЙ ГЛАВЫ.