Она стала его звездой

— Нет, значит, как делать с тобой… «ту неприятную историю», так это он запросто. Как не вспоминать, ничего для тебя не делать долгих семь лет — это тоже ничего так. А как ты выступила в знаменитом театре, в большой постановке, на большой сцене, да с огроменным успехом, так он вдруг объявляется! Нет! Вот нахал, а! Люси выдохнула и устало посмотрела на Эльзу. Этот взгляд как бы напоминал: «Все эти "долгие семь лет" я просила тебя даже в шутку не упоминать Драгнила, помнишь?» Больно от его имени было, может быть, и не так сильно, но всё равно душераздирающе. — Ну что? Что ты так на меня смотришь? — взмолилась Скарлет. Люси улыбнулась. — То, что Салли в детсаде, ещё не значит, что мы можем спокойной разговаривать про «мистера богача». Эльза шутливо стукнула подругу по плечу. Люси, конечно, сильно ойкнула, но, к счастью, подруга ей ничего не сломала. Эльза была нежной и прекрасной певицей. С восьмилетним стажем боксёра. — Люси! Миленькая ты моя! Я ж не могу так работать! Ну, скажи, зачем мне это! Вот отказалась бы я от сотрудничества с этим гадом — и всё было бы хорошо, согласись? А так меня и вина гложет, и этот треклятый Драгнил над ухом жужжит! «Кто это выступал в Соборе, кто? Это, случаем, не твоя подружка, а? А?» И Эльза смешно передразнила начальника. До того смешно, что обе расхохотались. Хоть случай и был не смешной.

***

Люси была в Магнолии уже пять лет. Красивый город. Страшный город. Город, в котором Люси умерла. И в котором воскресла. Она продвигалась по карьерной лестнице не быстро. И даже не неспешно. Она тащилась еле-еле, перетаскивая с огромным трудом своё тяжёлое тепло на каждую последующую ступень. Да, тело доставляло Сердоболии немало проблем. Здесь, в Магнолии, у неё был личный врач. Венди выглядела молодо - даже чересчур - для своих тридцати двух. Но лечила, чёрт возьми, прекрасно. Конечно, не столько, чтобы излечить вещи непоправимые. Но и в том, что она могла, девушка была настоящей волшебницей. Нога с каждым годом мучила Люсьену всё больше. Чудесная (то есть Венди) раз за разом предупреждала свою пациентку. Всё тело в общей сложности было неплохо, и если его не перенагружать, то... Но нога была непоправима. Даже простой быстрый шаг ухудшал её состояние. Зластовласка знала об этом. Но не танцевать не могла. По прогнозам Венди, если новых травм не будет, нога выйдет из строя через двадцать- двадцать два года. А при продолжении занятий танцами - через десять, если повезёт. Люси знала это. И ни упускала ни одной драгоценной секунды. За пять лет она поднялась. От танцора заднего плана она выросла, расправила крылья, как прекрасная птица. Она танцевала на большой, великой сцене с великими людьми. У неё даже был свой, хе, "бизнес". Правда назвать его бизнесом ни у кого язык не поворачивался. Люси держала огромную студия танцев. И активно преподавала в ней. И стар, и млад танцевали под её начальством. Она видела, как в её ладонях зарождались будущие звёзды. Неприкосновенные и прекрасные. И она любила это место. Само собой некоторое время назад она стала весьма известна. И, естественно, Драгнил о ней "вспомнил". И заговорил. Это давило на нервные узлы в организме, казалось, что старые раны трескались и расходились по швам. Но Люси продолжала жить, игнорируя нападки судьбы. А Эльза почти при каждой встрече с яростью рассказывала, как "конечно, он заинтересовался! Ещё бы, ему, кочерыжке от кочана, не заинтересоваться нашей прекрасной Люси. Но если он думает, что я ему буду выдавать твою личную информацию..! Ну, уж нет!" А Люси смеялась. Звонко, прямо в глаза прошлому. И ступала по раскалённным углям. Что поделать. Что говорило в ней? Упрямство? ...или желание жить? Дальше. Дальше жить. Она приходила домой запоздно очень часто. Взмокшая, вымотавшаяся, усталая и растрёпанная, она открывала входную дверь своего дома и, бросив сумки на пол, бежала навстречу сыну. Обнимашкаться. И плевать, что в сумках. Потому что Салли в тысячу раз важнее. В две тысячи. Она находила по вечерам время для вязания или вышивки, хотя ни то, ни другое у неё упорно не выходило. Она хотя бы была с сыночком. Помогала ему, подавала пример. Он вообще удался у неё Салли. Весь он был славненький, колючий такой мальчуган. Волосы, по крайней мере, уж точно колючие. Не худой, не пухлый, а точно в самый раз. Соседка, бывало, посмеивалась: "Как в аптеке прописали!" Кожа у него была бледная, как у мамы. Вечно воспитатели в саду ругают, что мало ребёнок на солнце бывает. А он-то, он-то целыми часами с улицы не вылазит. Солнышко ловит. Каждый лучик. Он и сам был лучиком. Причём не только для мамы. Он "светился" везде, не могли затушить его ни друзья, ни враги, ни даже очереди (которых Салли изрядно, хм, опасался). Он шутил, пел, читал наизусть стишки и поднимал настроение каждому. Каждому, Карл. И только глаза... Люси радовалось, когда ей говорили, что у Салли её глаза. Карие. Ей вообще нравилось, когда Салли называли её мальчиком. Но она знала. Она видела, как эти ядовитые, зелёные крапинки были неаккуратно разбрызганы по карьей радужке. Как медвежьи капканы по лесу. Как у отца. Только у того глаза были серыми. Сердоболия не хотела себе в этом признаваться. Но она боялась смотреть в глаза сыну. Потому что едва видела она их, необъяснимая паника в её голове била тревогу. Страшным кличем кричала. Сердоболия знала, что именно сын забрал у отца. Мерзавец, скользкий бычий цепень этот подарил Саламандру как сувенир свои редкие, странно-розовые волосы. На ощупь - приятнее шёлка, бархата. Драгнил не поскупился на харизму, смекалку и, что греха таить, отменное чувство юмора для своего чада. Ибо оно пришло явно не от мамы. Даже Люси смеялась от шуток сына порой до слёз. Одного он не оставил мальчику. Денег. Ни единой копейки не досталось Саламандру Сердоболию. Итак, с рождения Салли прошло уже семь лет. Семь прекрасных, семь отвратительных, семь долгих лет. Мальчик был зачат, когда Сердоболии было восемнадцать. Теперь же ей стукнуло двадцать пять. Возраст, конечно, ещё не Бог весть какой, и говорить об утерянной юности было ещё рано. Но беспечность свою, свободу и волю она отдала с молоком сыну. Её беззаботность так и не пришла в себя после родов, а здравый смысл вообще не любил детей, почему, собственно, и свалил в отпуск. На семь лет в отпуск. Ага. Однако не только Люси растягивала свои дела на семь лет. Не так давно видела она в телевизоре знакомую морду. Драгнил рассуждал о чём-то, доказывал, а диктор в это время рассказывал, что у Нацу Драгнила уже седьмой год Лисанна Штраус, мол, ходит в невестах. Финансовые трудности, видите ли у них. У них. Финансовые проблемы. Хах. Люси бы такие проблемы.

***

Ох. Люси кинула сумку, набитую продуктами и ещё чёрт знает чем, на чёрный столик у входа. Скинула один ботинок, второй, причём оба раза промахнулась мимо кучи обуви. Вот досада! Как всё разом-то навалилось. Полуустало - а то и полусердито - Сердоболия прошагала в ближайшую комнату. Салли в спальне не было - видно, в саду ещё, хитрец. Она не раздеваясь, прямо в шапке, варежках, куртке и прочем-прочем-прочем, свалилась на детскую кровать. Иногда так хотелось бросить всё к чертям и уехать. Или обеднеть. Или умереть. Хотя нет, это не то. Танцовщица из Кагуры - одной из девушек у Сердоболии в студии - была никакая, Люси всё же пришлось себе в этом признаться. Пальцы у неё были кривые, фигурка тоненькая но "деревянная", слух отсутствовал и ни одно (даже самое простое!) па не довалось ей. Нет, у неё ничего не получалось. Назвать Кагуру бездарностью язык не поднимался, но то, что танцы - не её, было ясно. Даже Эльза, которая в танцах понимала не больше, чем в квантовой механике, отзывалась об успехах бедняги весьма печально. Но глаза. Глаза у Кагуры светились! Она и сама светилась. В ней загоралась маленькая, но яркая свеча при виде танцев. Балет, самбо, степ - всё нравилось девушке одинаково сильно, и также в равной у неё не получалось. Она была действительно одержима страстью к танцем, но не имела ни данных, ни чего-либо ещё. Будь Люси смелее, она бы могла давно уже сообщить Кагуре решение. Люси любила свою ученицу. Вернее, каждую из них. Для каждой был у неё свой подход. Каждую пыталась раскрыть она. В Кагуре был талант. Однако соль этой шутки судьбы в том, что этим талантом были ни разу не танцы. Кагуре следовало стать писателем. Люси поняла это ещё в первый раз, когда девушка стала говорить о танцах. И говорила она о них так, что лучше не сказал бы ни Пушкин, ни Шекспир. Слова были её частью. Неотъемлемой. Но бедняжка была так влюблена в танцы, что не замечала своего таланта. Так вот. Сегодня Сердоболия сообщила ей это. Ауч. Так. Пора вставать. Ну же. День был ещё не окончен. Дел впереди - воз и маленькая тележка. Нет, две маленьких тележки. Люси встала, с кряхтением расправила плечи, занялась разминкой. Без неё нельзя. Сколько времени ты уже потратила на эту разминку? Годы? Эта разминка как бы улучшала самочувствие и здоровье Сердоболии. Или, по крайней мере, не позволяло ему стать хуже. Разминка помогала, но не сильно. "Прямо старая бабка!" - усмехнулась про себя девушка. Суставы легонько ломило, позвоночник ныл. Обычное состояние. Люси зашагала прочь, и так же привычно у неё загудела, загорелась синим пламенем больная нога. Каждое движение златовласки было продумано заранее, не меньше, чем за десять секунд. Жизнь её не была поминутно расписана по часам, но бедолага сильно зависела от режима. Когда-то давно один миллионер доставил Люсьене Сердоболии крупную неприятность. И хотя с тех пор в живую они не видались ни разу, этот миллионер продолжал доставлять ей проблемы и сейчас. Бандит высокого уровня. Что с ним сделаешь! Ей оставалось только лечить себя и жить, жить всем окружающим её миром. Жить сыном, который вот-вот пойдёт в школу, жить танцами, страстью, и жить ею, самой, без сомнения, лучшей подругой на свете - своей Эльзой. Которая, кстати, явно чего-то не договаривала последние... несколько лет. На завтра певица договорилась с Люси о встрече - очень таинственной встрече - и Сердоболия смела предполагать, что вскоре тайна её подруги раскроется. Вдруг златовласка отчаянно встряхнула головой и опрометью побежала за сыном. Дурная башка, сегодня же её очередь идти за Салли в детсад! КОНЕЦ ШЕСТНАДЦАТОЙ ГЛАВЫ.