Она стала его звездой

«Руки его ходили по её беспомощному телу. Губы лобызали шею и грудь, доставляя и усладу, и ужас. Его острые зубы терзали её напряжённые плечи, словно голодный коршун пойманного кролика. Он приподнялся, и тела их, непохожие друг на друга, как снег Антарктики с песком Сахары, слились в безумном совокуплении. Боль изгладала все члены её хрупкого тела, и теперь тонкий стан оплетало сетями своими зыбучее, глубокое наслаждение. Его дыхание касалось её кожи, и она, подвластная ныне чужому сознанию и воле, умоляла его не останавливаться. Тело её извивалось под его мощными телесами. А в шёпоте его приглушённом слышался ей глас, взывающий к помощи.» Люси открыла глаза, проснувшись. Сны — словно отдельное пространство, созданное то ли нашим воображением, то ли какой-то потаённой внутренней силой, то ли Господом всемогущим. Мир снов — бесконечен, Бесконечен… Бесконечен… Бесконечен… Бесконече Бесконе Беско Он красив, и ужасен, он подобен вихрю или бушующему морю, или ночной тайге. Мир сновидений завораживает нас. Он неизвестен. Неясен. Непонятен. «Нерационален», — как говорила Леви. Эх, Леви-Леви. Почему же ты так насквозь видела её, глупышку Люси, и всё же дорожила дружбой с ней, помогала? На что сдалась тебе она? Леви, зачем? Она когда-то, лет пять назад, когда Люси с сыном приезжала домой погостить, решила разъяснить подруге, кажется, мир её души. И сделать это решила через сны непутёвой. Применила какие-то там «новые техники» и. Узнала всё. Или почти всё. Ага. Сердоболия и сейчас тоже помнила, как выглядела тогда учёная девчушка. Ошарашенная и притихшая. Люси открылась перед ней, как открытый букварь, в котором любая строчка была понятна, до последней запятой. Леви сделала вдох (едва при этом не свалившись со стула) и стала зачитывать златовласке её душу. Да, она помогла разобраться. Ни во всём, конечно, но во многом. Многого же ты о себе, Сердоболия, не знала! Слава Богу, что ещё Салли не подслушал. Теперь вопрос был в том, что, чёрт возьми, значил этот. Сон. ЧТО?!