Она стала его звездой

Вздох. Ещё вздох. В ушах звенело, голова была явно набита свинцом, а глаза слипались. Поднять правое веко было нелегко, а левое тем более, но ещё сложнее оказалось оставить их в таком положении. Они всё время стягивались, слипались, закрывались на ключ, но Люси упорно старалась проснуться. В глазах и в голове потихоньку стало проясняться. Сонному взору открылся нежно-розовый потолок обрамлённый золотым бордюрчиком. Затем всё зрение, а также слух девушки перешли на муху, назойливо жужжащую что-то прямо посреди переносицы. Она звенела и беспрерывно размахивала своими крылышками за спиной, раздражая и действуя на нервы, как вдруг!.. Это противное существо было смято, уничтожено огромным кулаком, сомкнувшемся на насекомом, точно над лицом Сердоболии. Лишь сейчас девушка почувствовала тяжесть в скованных и затекших ногах, а затем… Затем пришло осознание, что под ней мягкий матрац, под головой — подушка, а сама она в чьей-то спальне… А потом она увидела лицо… О, что это было за лицо! Будь я поэтом, я бы описала как выступали на этом лице скулы, как лепестки сакуры его волос шевелились у него на голове и красивые прядки спадали на это самое загоревшее лицо, как резкой чертой проходит сквозь него нос и яростно раздуваются ноздри, как в серых глазах танцуют и барахтаются зелёные крапинки, и как на щеках оставляет ямочки широкая, манящая и очень страшная улыбка, от которой забываешь, как дышать, и словно захлёбываешься, не можешь шевельнуть языком или просто выговорить своё имя, тяжело взглатываешь и дрожишь, тресёшься, как при землетрясении и понимаешь, что неясная паника охватывает всё твоё существо… Но я не поэт и не могу передать, как ужасно и вместе с тем необычайно красиво было это лицо, похожее своим свойством на бурлящий океан, прекрасный и смертельный одновременно. Но я могу рассказать о Её глазах. Когда она увидела его взгляд, его улыбку, почувствовала дрожь и мягкую постель под собой, когда перехватило у неё дыхание, она безжалостно начала топить великого Драгнила в своих огромных глазах. Она заставляла его захлёбываться в шоколаде и умирать сладкой смертью. Там, по этому кипятку плавали льдинки, они таяли и стекали по глазам, водой вытекая из глаз и устремляясь к румяным щекам. Её взгляд, он… Он кричал о помощи, но в то же время многословно молчал. Он дрожал и рвался наружу, чувствуя будущее, чувствуя страх. Чувствуя ЕГО. — Здравствуй, Люсьена… — заискивающе и нежно пропел слащавый голос, не давший даже возможности для себя дождаться ответа, так как слюнявый противный клыкастый, но сверкающий белизной зубов рот впился прямо между больших грудей Сердоболии, облизывая и кусая кожу даже сквозь ткань. Он защимлял, щипал и рвал зубами одежду на груди несчастной, добираясь до сокровенных мест. — За… что… — прохрипел слезливый голос. — «За что?» — это мерзкое, противное лицо ухмыльнулось и с упрёком взглянуло на свою жертву. — Нечего было отказывать в танце такому красавцу, как я! Боль. Да, конечно больно! Он дал ей пощёчину. Она зудела и жглась, но — чёрт! — не было возможности пошевелиться, вырваться. Мощные руки как в тисках зажали её запястья так, что малышка, казалось, перестала чувствовать пальцы рук. Она вообще перестала чувствовать. Словно со стороны, в безмолвии она видела, как разлетаются клочья её любимого платья, как ненавистный мучитель раздаёт удары по её телу, как… О нет!

***

Ах, как хорошо, как привольно и тихо было на том балконе! Люси улыбалась звёздам, когда заботливое небо укрыло её чёрным бархатом ночи, и вслушивалась в стрекотание сверчков, гул иногда проезжающих машин, трепетание листьев и редкий лай собак. Балкончик был маленьким и одноместным, в крайнем случае двухместным. Чёрные прутья на нём были изогнуты в изящном узоре, а красные лакированные перила полукругом пахли деревом и краской — любимыми запахами Люси. Ветерок хватал её за юбку и утягивал за собой, маня в бескрайние просторы, волосы летели, а глаза совсем капельку слезились. М-м-м-м-м-м-м… Что это был за вечер! А закрытая дверь отделяла её от шума зала и идиллия была бесконечной… Была. Пока лёгкий звон бокалов не вывел её из прохладного коридора мыслей. Этот Драгнил пришёл сюда, к ней и приподнёс ей что-то. Там в высоких бокалах плескалась сладкая, манящая жидкость — кажется, лимонад. Ага, точно — грушевый. Нельзя отказывать, ведь это Драгнил, хозяин вечера и именно он пригласил Эльзу. А уже она взяла с собой Люси, и если златовласка откажет, это может ему не понравится и навредить карьере её подруги. Именно поэтому, забыв об осторожности, она согласилась, взяла длинными пальцами тонкую ножку бокала, поднесла его к нежным, слегка улыбающимся губам и выпила приятный грушевый лимонад. И лишь в последний момент краем глаза заметила какой-то странный осадок на дне бокала. А потом… Потом, словно сквозь плёнку, она услышала, как разбился о пол хрусталь, и почувствовала на себе чьи-то тёплые руки. А дальше… Дальше. Она лежала скованная, вся в этих мерзких засосах, что Нацу оставлял на её теле своими пухлыми, присасывающимися губами, на ключице, посасывая, наслаждаясь, подавляя её брыкания, и языком, вылизывающим, вращающимся вокруг одного места. Её любимое платье было изорвано на кусочки, а лифчик, истерзанный, помятый и порванный, но «живой», валялся на полу. Тело её было тоже, казалось изорвано, а несчастные соски были искусаны, почти до крови. А он… Он в давно уже в расстёгнутой рубашке, открывающей вид на никому не нужный мужественный торс, золотой цепочке на шее и… И он снимал трусы… Ничего. Огромное, сплошное ничего. Боль? Нет, не боль. Скорее страх, удушающий, стискивающий лёгкие, перекрывающий сосуды и вкалывающий наркотик, под названием отчаяние. Когда не хочется ничего. Не хочется жить, существовать, смеяться. Когда открываешь рот, чтобы кричать, захлёбываясь, разрываясь от боли, но не можешь… Не можешь. Когда даже сердце становиться тусклым и гаснет, словно фонарь на маяке, смываемом штормом. Когда просто… просто всё. Конец. Жизни, истории, счастья. Всего. Где-то за окном прошумела машина, выпуская в атмосферу газы и тратя бензин. Прохладный ночной воздух пробирался в комнату с балкона. Не того самого, а личного, принадлежащего этому… номеру или комнате. Внезапно возможность дышать и чувствовать, и, что самое главное, издавать звуки вернулась к златовласке и она закричала. Закричала так неистово и сильно, что длись этот крик ещё секунды две-три, её бы нашли, спасли, избавили от мук, но нет, судьба как-будто за что-то злилась на неё. Её заткнули, и как?! Этот огромный слюнявый рот заткнул её ротик, а скользкий шершавый язык заскользил в ней, обустраиваясь, как дома. Сердоболии на миг стало от этого тошно. Её чуть не вырвало, но… Нет. Было больно. Безумно. Нет! Он… Он вошёл в неё. Не только что — минуту назад. Он сделал это бессовестно, мерзко, влажно и жадно, без всяких угрызений совести. Он… Головка его члена продиралась вперёд где-то далеко внутри неё, пытаясь достать до самого желудка. Он даже не смог с первого раза войти до конца. Это было всё равно, как если бы дверь в дом была маленькой и узкой, а гость, пришедший в этот дом — высоким и толстым. И этот гость одну ногу просунул бы за порог, а дальше ни-ни. И Драгнил тоже «ни-ни». Но он, кажется, не терял надежды и драл и долбился в неё, проходя в неё всё глубже и глубже, расцарапывая её изнутри до крови, вытекавшей наружу и сочными каплями впитывавшейся в белую простынь. Он рвал её, пытаясь всадить ей своё огромное орудие по самые яйца. Ему было плевать, что ей больно. Что у неё, кажется, приступ. Что она уже охрипла и у неё уже нету сил кричать — лишь пищать что-то и шёпотом умолять остановиться. Ему было ВСЁ-РАВ-НО. И он царапал её пышную, как свежая булочка, грудь, заламывал её руки, присасывался к её шее, словно пытался откусить её, бил её по бокам, норовя сломать хрупкие рёбра и впивался ей в губы. И был в ней. Каждый миг, каждую секунду слышала она эти пошлые шлепки и ощущала, как Драгнил великий ломает её. Изнутри. Физически. Морально. Он убивал её. Уничтожал её сущность. Животное! Наконец-то. Кажется всё наконец закончилось. Впрочем, ей уже тоже всё равно. Теперь она — бесчувственная оболочка, внутри которой вода, кровь и горячая, липкая и до омерзения белая сперма. Какая гадость! И всё это прямо в ней. Он всё же решил выйти и созерцать, как из осквернённого сокровища вытекает красно-белая, а в некоторых местах просто розовая масса семени и крови. — Будь счастлива! — голос насильника немного охрип после оргазма, — Ты удостоена чести стать моей. И к тому же стать женщиной. Поздравляю, шлюшка! Спасибо, будь ты проклят, прекрасный и неподражаемый Нацу. О, это честь, расстаться с невинностью, после изнасилования этим чудесным гадом! Как же больно! Постойте… Ну, так и есть. Люси попыталась вырываться, кричать, но сил не было, а миллионер в ответ на это, очень вежливо, со всей силы дал ей коленом в живот. Она сжалась пополам, а он поставил её раком. Взял за грудь и сжал с такой силой, что Люси невольно вскрикнула. Он не хотел останавливаться на достигнутом, что ты — он хотел большего. Он хотел ещё. Он бил её и облизывал. Хватал её пшеничные волосы, рывком тянул к себе, а потом вдыхал их аромат — запах свежего хлеба и колосьев. Затем он снова бил её, царапал спину, тёрся об неё пахом, а потом снова резко вошёл. В миленькой попке было не так хорошо и он решил вернуться обратно к тугой киске красотки. Он был похож на осла, а она на бабочку, чьи крылья стискивают грубые мужские руки, стирая и разрывая их на части. -Больно… — да, ей было больно и от этой боли она едва могла дышать, не то что думать. Однако он приказал ей молчать и двигался, двигался до самого основания, удовлетворённо рыча, а она еле-еле пищала, умирая прямо здесь. Но нет, это ещё не всё! Беднягу не хотели видимо оставить в живых! Теперь Драгнилу захотелось минет. О, бедное её личико, выдержавшее множество пощёчин, в синяках и царапинах, и губки, ранее припухлые и мягкие, манящие и свежие, истёрлись и повались, кровоточили и болели. И волосы — её любовь и её гордость. Они были смяты, изорваны в клочья, заплетены в такие колтуны, что распутать их могут, пожалуй, только ножницы, они перепачкались в крови и сперме и стали похожи на половую тряпку, выброшенную, за непригодность, на помойку. Но, чудо — ужасный монстр кажется устал. Он свалился на кровать и, пнув свою жертву напоследок, закрыл глаза, накрылся одеялом. И не менее часа, дрожа от холода, лёжа естественно без одеяла, страха и боли, прислушиваясь к храпу, съёжившись лежала бедняжка. Тихо, почти невесомо она встала, едва передвигаясь от боли, обошла кровать на цыпочках, чтобы не разбудить злодея, она наклонилась за лохмотьями — остатками бывшей одежды, и, не сдержавшись всхлипнула от боли — всё тело ломило, скручивало от каждого движенья. Прикрывшись тряпками, она неслышно прошла в ванную комнату и взглянула в зеркало. О Боже! Не было в зеркале Сердоболии! Существо, глядевшее оттуда было страшно. Заплаканное лицо опухло и раскраснелось, стали видны отдельные сосуды, синяки были повсюду, царапины прошивали всю правую щёку и небольшой отрезок лба, из носа подтекала кровь, ресницы слиплись, а глаза покраснели, под ними появились мешки. На голове был ураган. Любимые золотые волосы красавицы превратились в один большой колтун, шаром облепивший голову; пряди потемнели от застывшей крови и, фу, семени этого урода; отдельные прядки свисали по сторонам или прилипали к потному лбу. Всё тело, избитое и израненное было в таком ужасном виде, что смотреть было страшно! С огромным трудом натянув на себя лифчик, разорванные трусы, обрывки платья и какое-то полотенце и умывшись, она осторожно, очень осторожно, стараясь не совершать резких движений, толкнула дверь, проскользнула в щель и увидала Драгнила. Голого, полупьяного, удовлетворившегося, валяющегося на кровати в полутьме и громко похрапывающего. Как страшно ей было только лишь увидеть его снова! А уж пройти до двери, переступая оковы ужаса и боли, сжавших сердце до такого состояния, что, кажется, оно готово было лопнуть, было почти невозможно! Выскользнув наконец из номера, она помчалась не разбирая дороги и не чувствуя ног и всего тела от боли и нехватки дыхания, она просто мчалась далеко от сюда. Где-то она споткнулась о складку на ковре, грохнулась и содрала на лице кожу, получив новый набор синяков и боли, на секунды делавшую её, от своего избытка, бесчувственной и будто неживой. Она лежала на полу в каком-то незнакомом ей коридоре и рыдала, уже не думая о том, что это может навредить её лицу или о туши, которая могла бы потечь. Она рыдала, плакала и убивалась, долбилась головой об пол и мечтала, чтобы какой-нибудь официант, прошедший здесь, нечаянно уронил на неё нож или нечаянно задушил её, наступив на горло. Но пришлось встать и идти дальше, найти-таки выход на свежую и пахнущую сном и ночью улицу и пойти. Ей предстояла дорога до дома… КОНЕЦ ВТОРОЙ ГЛАВЫ