Интервью, которого не было

(На улице постепенно начинало вечереть. Взглянув на часы на телефоне, попутно удивившись отсутствию пропущенных звонков, Андрей отметил, что уже пятый час вечера, и пора было бы уже пообедать — как минимум. Вот только после всего услышанного даже у видавшего виды журналиста с каменным сердцем кусок не лез в горло. Заприметив хозяина, водитель вынырнул из машины, подошёл вышколенным шагом, улыбнулся, ожидая приказаний. — Мы ещё часа два-три, наверно, будем, — сдавив голову ладонями, Андрей почувствовал каждый гудящий сосудик. — Съезди пока в бассейн, перенеси моё время часов на 10 вечера, хорошо? Водитель кивнул, развернулся на каблуках, нырнул в машину и исчез. Почему он не козыряет при виде хозяина и не падает ниц в случае провинности, Андрей слабо понимал. — Снейк звонил, — шею обдало язычками сигаретного дыма. — Вадим приедет в среду к нам на студию, будем разговаривать. — Значит, я зря отпустил водителя? — Ну, почему же? Компромат никогда не помешает. Пойдём? — Иди, я всё себе отсидел, хочу подышать… — Ну-ну, дыши… На улице было ужасно холодно. Вчера Кирилл заходил, яростно чихая, в поисках жаропонижающего посильнее. Редактор Лариса посоветовала Нимисил и не тереть нос. Как бы ни старались гримёры, а распухшие от насморка сосуды не скроешь ничем. Кажется, сегодня его должна была подменить Света. Её заявление уже лежит у Константина Львовича. Она больше не может. Она устала. Она уйдёт на радио, через полгода сделает свою передачу и научится улыбаться. Не картонно-серьёзно как сестра. А по-настоящему. Так, чтобы было слышно в радио-эфире. Чтобы грело сердца, а не убивало надежду… Может, тоже уйти?) *** Стагнация длилась очень долго. Началась в начале года. Началась с похорон. С холодного прибалтийского ветра, причёсывающего волосы. С полузнакомых лично, но прекрасно зарекомендовавших себя музыкально местных ребят. С отчаяния в их глазах. С панихиды под стрельчатыми сводами готического храма… Так глупо и так бесполезно. Так безумно, на взлёте юных лет. И теперь уже точно, наверняка, с ними — до самого конца*. — Как Саша… — До самого конца — в наших сердцах… Море, мелкое, золотистое, до самого горизонта спокойное как пустыня. Песок, колючий, серый, с редкими проблесками натурального янтаря, совсем ещё холодный, шуршит под ногами, зачёрпывается в кеды, царапает ноги. Ветер, не сильный, но чувствительный. Какой-то странный, постоянными, длинными волнами в лицо. Бросает волосы в глаза. Пахнет бромом и йодом, как должно пахнуть море. Нефтью и рыбой, как пахнет Прибалтика. И кажется тогда, что так пахнет смерть… И кончилась похоронами. Гражданской панихидой на много сотен незнакомых человек несколько лет спустя**. — Слава! Высокий, болезненно худой мужчина с выражением лица коренного питерца остановился, болезненно улыбнулся парню из своего родного свердловского рок-клуба, одному из лучших друзей усопшего. — Привет, Глеб! Как ты? … И мигом получил размашистый удар в глаз. И только разница в росте спасла его, наверно, от серьёзной травмы. Острые сухие костяшки по касательной прочертили по скуле, съехали на острую переносицу, разбивая кровеносные сосуды и, сорвавшись, по инерции полоснула по воздуху. Вячеслав отдёрнулся, инстинктивно схватился за нос, проверяя, не переломом ли вызвана эта дикая боль. Но, нет, все узнаваемые хрящи и кости были на месте. Только из трепетных ноздрей полила, пачкая рукав серого с чёрной лентой на плече костюма кровь. — За что? — как мог равнодушнее проговорил Слава. — Он умер из-за тебя! — Ну, да, конечно… — отыскав на одном из банкетных столов салфетку, Слава вытер лицо и руку. Кровь не прекращала идти, предавая его облику пародийно-трагический вид. — Общение со мной, наверно, вызывает рак… — Он умер от инфаркта! А до этого поговорил с тобой! Какую очередную гадость ты устроил? Какой хренов конформист заплатил тебе… Слава не дал договорить. Сгрёб за чёрный свитер, резко приложил о ближайшую стену. От удара у Глеба помутнело перед глазами. Очки, беспомощно звякнув, разбились об пол. — Не смей, — весьма опасным тоном прошипел он. — Ты ничего не знаешь. Ни обо мне, ни о «хреновых конформистах», ни об Илье, — кровь, стекавшая тонкой струйкой из левой ноздри, запеклась, подчёркивая и без того яркие губы и бедное до синевы лицо. — Ты знаешь только то, что говорил тебе он… Неизвестно, чем всё кончилось, не появись в зале высокая женщина с короткими сухими рыжими волосами, актриса со слишком резким голосом, чтобы ослушаться его, колдунья с зелёными глазами… *** (— С Динкой Корзун мы потом подружились… Правда, если ты её спросишь, она будет говорить, что не имеет ко мне никакого отношения. И вообще, она права. Не надо её дёргать. Диктофон покинул этот мир первым. Запищав, сохранил материал и выключился, мигнув напоследок, красным маркером разряженной батареи. Его на столе немедля заменил телефон. Камера ещё держалась, но и у неё сил оставалось всё меньше. Каким бы психотравмирующим ни было интервью, но после прогулки пустующий желудок всё же дал о себе знать. Собеседник с энтузиазмом разделил идею об обеде, и теперь уплетал подозрительно ярко-оранжевый суп-пюре из тыквы. Андрей рассматривал свой лагман, прикидывая, сколько в нём калорий и в каких выражениях будет объяснять тренеру, почему из всего прекрасного диетического меню он выбрал самый тяжёлый и калорийный не то суп не то второе с соусом. — В самом начале 2007го ты ссоришься с прежним окружением, Вадим избирается в Обещественную палату, на благо общества и своего кошелька… — Мы не записывали песен практически совсем. Каждый занимался своим. Точнее…) *** Взгляд Андрея был сочувствующим. Ему-то было чем заняться кроме как сидеть в душной комнате и наблюдать, как давний друг (хотя, кого ты обманываешь? не более чем очень давний хороший знакомый) сидит, проклиная мир, на подоконнике и планомерно напивается. В квартире было… Не то чтобы грязно, хотя многие ходили тут не снимая уличной обуви, но худенькая блондинка с узнаваемо расчерченными венами и лихорадочным блеском в глазах убиралась каждое утро перед работой. Нет. Просто с паркета сошёл лак. Местами отходили от стен потемневшие от сигаретного дыма обои. Потолок давно надо было побелить. Вымыть окна. Выбить ковёр, на который сейчас просыпался пепел с зажатой между красивыми музыкальными пальцами сигареты. И можно было бы вполне неплохо жить. Андрей сменил позу, посмотрел на Глеба. Тот смотрел в пространство, беззвучно шевеля губами, даже в пьяном угаре подбирая слова для новой песни. Общих тем для разговоров у них никогда не было. Басист и барабанщик. Основатель группы и вечный сессионщик. Что им обсуждать? Перепады ритма в «Тайге»? … — Ты на Катьке женишься или будешь продолжать её как бесплатную прислугу использовать? Собеседник отрицательно покачал головой, сполз с подоконника, доковылял до совкового происхождения шкафа, замер, глядя на своё отражение в зеркале. Уже не похудевший, а осунувшийся, с отросшими грязными волосами, трёхдневной щетиной. А совсем скоро — концерт. Не рядовой, не очередной… А двадцать лет тому, что кажется сейчас умирающей старухой, не завещавшей ни гроша, так старательно выхаживаемой братьями. В полсилы с каждой стороны. — Она сама себе хозяйка… Кот… А что там на улице? — Осень… Осень, значит, Дни рождения. Осень, значит, Нашествие позади. Впереди долгая работа, тур, подготовка к тому самому, юбилейному… Мать его… Осень, это гнетущее настроение всеобщего умирания. Это шуршащие под ногами листья. Это лживые улыбки. Спадающая жара, которой не хватает почти всегда… — Слушай, — отражение в зеркале моргнуло, и голубые глаза на мгновение показались абсолютно трезвыми, живыми, полными чувств. Как очень много лет назад… — Скажи только честно, кому бы ты доверял больше, Вадиму или Диме Снейку из Наива? Но только на мгновение. Ещё раз срабатывает абсолютный в своём автоматизме механизм очищения и увлажнения склеры глаз, и взгляд вновь теряет ясность. Но, наверно, поэтому Андрей отвечает как на духу: — Я не знаю, что тебе сказать. Мне казалось, что Вадиму можно доверять… Но последнее время он ведёт себя так, будто постиг истину и готов нести её огнём и мечом в массы. Как воинствующий неофит, рыцарь-монах… Я его, честно говоря, боюсь. А Снейк… Змей он и есть змей, хоть в московской группе, хоть в латиноамериканской. Скользкий тип… Нет, Глеб, я не стал бы из них выбирать. И, тем не менее, пора бежать. Жена и так устроит разнос за то, что снова пил, и будет теперь «перегаром на дочку дышать». — Ты не бери в голову. Я всегда знал, что лично ты был рождён, чтобы стать звездой. Всё, что происходит в сферах власти — не твоё дело. Ложись спать, Глеб… — до боли сжимает костлявое плечо. — И это, про Катьку подумай, она не заслужила такой жизни… Когда хлопает дверь, в зеркало летит стакан… *** (Камера недовольно запищала, разряжаясь. Извинившись, Андрей достал из сумки зарядное, осмотрелся, и тут только понял, что они сидят в середине зала, и розетки поблизости нет и в помине. Пришлось пересесть. Устроившись на низком диванчике у стену, Глеб заинтересованно наблюдал за тем, как самый знаменитый в стране журналист лазит под столом, включая в розетку громоздкий адаптер, усаживается в кресло напротив, отчаянно оттирает несуществующую пыль с широких и очень красивых ладоней… Во взгляде угадывалась лёгкая паника от того, что с этой точки не видно дверей, а порядком разлохматившаяся шевелюра интервьюера загораживала столик, оккупированный Костей. Чтобы отвлечь собеседника, Андрей решил потянуть за эту ниточку. В конце концов, судя по таймлайну, рассказ близился к концу… — Итак, 2007й год, группа, по сути, снова оказывается на грани развала? — кивок. — Ты можешь по пунктам перечислить причины такого состояния? — Ну… Саша умер, Вадик загрузился проблемами подрастающего поколения, я запил и обленился… Андрей всегда был так, сбоку припёку… По эмоциональной близости скорее как хороший знакомый, который нам иногда помогает. Но, если говорить о нём, то у него появились интересы поважнее группы… Наверно, если бы разговор проистекал в 2010м, глаза собеседника пылали бы аквамариновым огнём обиды, сожалений. Болели бы свежие раны. Было бы страшно жить, начиная всё с абсолютного нуля… Но на дворе 2015й. Опаловый холод всё ещё сквозит деланным безразличием, за которым прячутся настоящие чувства… Но из былых чувств — только боль от безвременной и неожиданной кончины самого близкого после брата человека на земле. Ближе, чем были, уже невозможно, — как пела в те времена одна знаменитая рокерша… — И тут появляется какой-то «Но», которое в очередной раз удерживает всё от краха, верно? — Андрей, мы уклонились от курса. Если тебе нужна история группы, всё есть в архивах. — О, прости. Конечно, продолжай…) *** — Никто из них никогда не станет звёздами. Звучит как пророчество. Что ж, вполне возможно. Рок-сцена костна настолько, что даже незначительные или вынужденные изменения в старых группах принимает с огромным трудом. Что уж говорить о забавном юном мальчике в розовых очках и беззлобными ещё текстами о гомосексуальной страсти? Что возьмёшь с маленькой чёрненькой девочки в шарфе? … — Ну почему же? Их всех крутят на радио, они все пишут альбомы… — Вадь, — взгляд поверх затемнённых на ярком солнце очков-хамелеонов, — кого ты обманываешь, меня или себя? — Но, Эдик… — Никто из них никогда не станет звездой. Вспоминается этот диалог только под проливным дождём, который слышно даже на студии. Весна. Прошло почти полгода, и теперь стало очевидным, что даже с лобби в Общественной палате, в этой стране пробиться можно только за деньги. А откуда деньги у этих, с честными глазищами и фанерными гитарами из Тайваня? И от бессилия хочется кого-нибудь убить. И под горячую руку в который раз за последнее время попадает Котов. Но в этот раз всё более чем серьёзно. В конце «серьёзного разговора» оба переходят на крик и взаимные оскорбления. И Котов уже точно знает, что больше никогда не выйдет на одну сцену с внезапно постаревшим, вызывающим только сочувствие и непонимание легендарным гитаристом. И Самойлов мысленно уже подыскивает замену и придумывает объяснения, куда делся бессменный на протяжении стольких лет «тот левый чувак«… В конце «серьёзного разговора» Глеб сидит, забившись в угол дивана, закрыв голову руками. Последний приступ был после похорон Ильи. Последний приступ такой силы был после «Крыльев 2003«… *** (Улица неожиданно оказалась забита машинами. Час-пик свалился на город резко и необратимо. Утром и вечером, в противоположные стороны, выбрасывая в ноосферу миллиарды ругательств, люди едут на работу и с работы. Бедные маленькие людишки, не имеющие мечты… Лет десять назад Андрей ещё допускал мысль о том, что попадать в утренние и вечерние пробки могут только те, кто не придумал ничего лучшего, чем потратить свою жизнь на это. А потом съёмок стало не 3, а 7 в сутки. Каждый день. Добавились другие передачи, журнал, светская жизнь… Пробки стали нормальным оправданием опозданий, а мечта о личном вертолёте — навязчивой идеей. Синяки под глазами, умело маскирующиеся гримёршами — частью обыденного облика, а головная боль — фоном к буффонаде по имени Жизнь… Кто по-настоящему устал сегодня, так это просидевший целый день за дальним столиком клавишник. Даже не смотря на небольшую прогулку, кончевшуюся, очевидно, практически не начавшись, он извёлся целиком и полностью, и его ненавидящий взгляд давно сверлид Андрею затылок. Никакой солидарности очкариков. Просто тупое и прямолинейное желание встать, подойти тяжёлым шагом, взять своего лидера/хозяина/друга/брата/чёрт ещё знает, кого за руку и уйти как можно дальше от респектабельного молодого мужчины в очках с длинными каштановыми волосами… — Когда было принято решение о завершении… проекта? Вопросы в лоб работают со всеми. Но только не с такими людьми как Глеб. Он дёрнулся, помрачнел, вцепился в измусоленную зубочистку, естественно, благополучно её сломав. — Осенью 2008го года. Незадолго до того, как было принято решение взять в группу клавишника. — Как это произошло? Желание закурить достаточно крупно отпечаталось на лице собеседника. Прямо поверх похоронной тоски в усталых грустных глазах.) *** — Как член группы, барабанщик и директор, я тебя понимаю как никто… Снейк излишне аккуратно поставил на стеклянный столик большую форфоровую чашку с логотипом известной английской кафейни. В России ещё только-только появилась парочка таких, а кружка была привезена из Штатов Чачей несколько лет назад. Вадима передёрнуло от нехороших ноток в голосе Хакимова. Уж слишком давно они были знакомы. Не говоря о нескольких годах проживания под одной крышей. — Но как человек должен отметить, что британские учёные иногда попадают пальцем в небо. — Что ты имеешь в виду? Было холодно. На студии всегда утром холодно. Наверно, поэтому Глеб предпочитает являться к полудню, когда начальство достаточно надышит и прогреет своими темпераметными телами и амбициозными тирадами помещение. В принципе, правильно, простуженный голос не нужен никому. Равно как и не попадающие по струнам окоченевшие пальцы. Снейк пил кофе из кофеварки, грея об американскую кружку руки. Вадим предпочитал греться чаем из автомата с маленькими пластиковыми чашечками, дающего сдачу исключительно пятидесятикопеечными монетами. Ещё автомат умел делать какао, похожий на тот, что пили зомбированные рекламой, школьники в 90х. — Во время Второй мировой войны учёные выяснили, что, если в самолёте находятся люди, состоящие в невысказанном конфликте, риск быть сбитым у самолёта вырастает в разы. — И? — Ты вообще понимаешь, что творишь?! За длинной прямой чёлкой, наконец, потихонечку вползавшей в моду, сверкнули огромные голубые глаза. По спине Вадима проползли мурашки. Снейк не кричал как Слава. Но и не читал проповеди замогильным тоном мраморного обелиска, как Эдмунд. Он говорил тихо и сдержанно, но именно в той манере, которая ещё со школьно скамьи заставляла Вадима вздрагивать, отрываться от своих дел и внемлить учителю. — Ты сам сто тысяч раз повторял, что «Агата», это группа без клавишника. Раз — 1го марта 2001го года — и навсегда. Ты обещал это фанатам. Ты обещал это себе. Ты обещал это Глебу. Представь себе его реакцию, когда ты будешь сегодня знакомить его с человеком, который в его глазах окажется призван, — вдумайся! — заменить Козлова! Я, конечно, сомневаюсь, что настолько технически-экономически мыслящий человек может вообразить масштаб предательства, на которое он идёт… Имя Снейк, конечно, брал не из любви к отряду безногих класса рептилий. Была у него в ранней юности любимая группа, в честь неё и кобру — их логотип — на первый гонорар на плече бил, в честь них и Змеем обозвался… Но имя влияет на человека, несомненно. Иначе как объяснить тот факт, что после подобных разговоров Вадим чувствовал себя примерно так же, как в день, когда в детстве первый раз увидел в деревне змею. Это был огромный — в представлении трёхлетнего ребёнка — уральский полоз, красивая и абсолютно безвредная змея. Однако в тот момент Вадик так не думал. Проводив гада взглядом, он испытал, наверно, самое запоминающееся чувство — первобытный ужас перед змеями всего человеческого рода, помноженный на детскую впечатлительность. Вот и сейчас, пока, развалившись в большом кожаном кресле, барабанщик читал своим чуть шипящим, высоким и весьма немелодичным голосом мораль, Вадим чувствовал, как вдоль позвоночника бродит первобытных холод, подталкивающий вскочить и удрать куда глаза глядят… — Не тебе судить, — дипломатично проговорил, наконец, Вадим, сминая полупустой стаканчик чая в руках. Чай, к слову, давно остыл. — Да, безусловно. Я не могу представить, что значит потерять самого близкого человека, наверно, после мамы и, может быть, брата, а потом получить замену ему, Суррогат. Но, пойми. Характер у Чачи — не приведи Господь. И держится Наив до сих пор только потому, что я гашу все конфликты, как могу, поддерживаю атмосферу, знаю к лидеру ёбанный подход… Когда нас кинул Голант, я волосы на голове рвал, не представляя, кто из гитаристов вытерпит Сашку так же мастерски, как он! — И взял школьного учителя музыки? Скрипнула дверь, в студию заглянул высокий парень в кедах и очках. Тяжело вздохнув, Снейк взял в руки чашку, поднялся с кресла. — Я взял человека, которым восхищался Блэкмор, но решающим было то, что он спелся с Чачей на почве реставрации оружия. Это было для меня важно. Сейчас ты убиваешь группу, уверяю тебя. Здравствуйте, Костя, проходите, грейтесь. Скоро начнём! *** (Чем, в сущности, хороший журналист отличается от плохого? И хороший журналист и плохой может допускать сложности в подборе правильных слов, когда говорить приходится быстро и по делу, пользуясь минутными остановками в мыслепотоке неадекватных гостей. И плохой и хороший журналист могут выглядеть как хорошо, так и пдлохо. В конце концов, только внутренний тормоз не даст надеть одну и ту же рубашку два дня подряд даже законченному пьянице. Так что же отличает хорошего журналиста от плохого? Андрей был уверен, что это — логичность ведения интервью. Понимание, какой вопрос можно задать в какой момент. Умение запоминать весь рассказ от начала до конца, связывать распадающиеся его куски плавными переходами собственных мыслей. Способность вести собеседника к главной мысли всего эфира… Сейчас он категорически не знал, что спросить. Он знал из независимых источников, что Снейк оказался прав на 85%, и первые месяцы работы в легендарной группе оказались для Кости самыми тяжёлыми. А потом что-то случилось. Что-то настолько немыслимое, что через три месяца после «Эпилога» он стал не только клавишником новой группы, но и лучшим другом, охранником, тенью Глеба. Спросить, что сподвигло на такие изменения, казалось бестактным. Первая пятёрка по тактичности, умница, Малахов, можешь, когда хочешь! — Ну, хорошо. Может быть, тогда мы вернёмся к вопросу, с которого начали этот день? Конец февраля этого года. Одна из московских газет берёт интервью у вас до и после концерта. Настроение в двух частях одного материала диаметрально противоположное. Почему? — А ты был на концерте? — Нет, но… — Тогда оставим этот вопрос… Хороший журналист, наверно, смог бы добиться ответа на этот животрепещущий вопрос. Но в этот момент Андрей предпочёл бы признать себя плохим журналистом, оставить награды и стаж и отправиться в собственную подшефную группу первого курса МИТРО, слушать курс о ведении интервью. А ведь в его голове всплыла ярко освещённая синим огнём сцена, панорамный экран за барабанной установкой. Гигантские экраны по бокам. Набитый до отказа Олимпийский. Он был там, через тех, кто после рассказывал и показывал пиратские съёмки. Через того, кто стоял там на сцене, а ныне сидел перед ним. Пульсирующая боль, расползающаяся от солнечного сплетения, по рукам, до боли сжимающим басуху, по каменеющим ногам. Кольцо паники, сжимающее горло, затмевающее глаза, стискивающее голову… Едва доходящие до мозга слова на сцене, но, главное, за ней…) *** НТВшник был похож на жертву вампира. Бледный, с красными неспавшими глазами, с тонкими, похожими на паучьи лапки пальцами, он даже чуть пошатывался, идя вдоль коридора, в котором надеялся поймать супер-занятого и супер-популярного музыканта. Музыкант нервно провёл ладонью по куцему, абсолютно прямому и насмерть залаченному огрызку волос, бросил короткий взгляд на журналистов, заявил, что пресс-конференция окончена, встал и двинул по коридору, в котором его и ждал НТВшник. Разговор вышел короткий и содержательный. Вадим словоохотливо и распространённо отвечал на вопросы парня. Трактовать его слова можно было, конечно, как угодно. Но в монтажной парень решил не поливать уж Глеба грязью до конца. Во всяком случае, ещё совсем недавно, после концерта, включив плеер, и попав на ту самую песню, он осел без сил на парапет и заплакал от неожиданной боли, напоминающей, как восемь лет назад только и выжил благодаря его музыке и стихам… Но сделать как лучше не вышло как всегда… И, смотря сюжет, чувствуя, как каменеет сердце, как наполняются слезами глаза, хочется только одного — никогда больше не выходить из дома. Пить, до самой смерти, как в песни, чтобы солнышку светить, нужно пить и пить и пить… *** (Спрашивать о том, любит ли Глеб группу, никогда не имело смысла. Он жил только одной мыслью — однажды оказаться на сцене с самого юного возраста. Он любил брата, любил музыку. А что один вид зала и через девять и через двадцать лет наводит панический ужас, так это ничего, можно потерпеть… Потом она превратилась в смысл жизни, а постепенно — в саму жизнь. Поэтому так остро он переживал каждую неприятность, случавшуюся в жизни Агаты, принимая её как личную трагедию. Кто знает, может, именно это в конце концов и стало спусковым механизмом… Всему, в чём теперь его обвиняли злые языки и обиженные поклонники. И собственный брат. — Мне всегда было всё равно, есть деньги, нет… Конечно, когда были наркотики, от денег зависело больше, но тоже далеко не всё. Да и что касается песен, на них по сути не оформлено никаких прав. Благо, Снейк красится, а то поседел бы, пока во всех тонкостях правообладания разобрался. Я в душе не ебу до сих пор. Так что, пусть бы и пел… Но не так, понимаешь… В воцарившейся резко тишине Андрей всей кожей резко почувствовал себя в другом измерении. Где мир — ощеренный лезвиями монстр, по нутру которого приходится проходить каждый день. Солнце, которого слепит, а дождь обжигает. Где нет ни одного приятного звука, проникающего внутрь череп, кажется, не более чем наполовину. Мир, где практически нет близких. Нет друзей. Где даже между тобой и любимой женщиной точно разбитое стекло. И такой кровавой болью отдаётся каждое прикосновение к ней. Где словно в средневековом цирке уродов колют пиками и ножами те, кто пришёл посмотреть. И уже невозможно не огрызаться на каждого из них. Ведь только этого они и хотят. Это мир, где пища может быть только горячей или холодной, но имеет вкуса. Где бывает день и ночь, но не может быть цветов… Где всё, что происходит, словно горячий нож в масло проникает, минуя кожу, в душу, впивается иглами в сердце. Разбитое, окровавленное сердце. И остаётся там навсегда… Но только здесь, в этом мире из вспышек и боли, из необоснованной радости, панического ужаса, слёз и смеха рождаются те самые песни, что спасают жизни. Рассказывают о людях, которыми был тот, кто придумал этот мир. О тех, кто рядом с ним… О том, каково просыпаться в одиночестве и выстывшей комнате с телефоном один на один. И как верить в самых близких до самого конца… — Пойми, — и боль в голове, слёзы в глазах, нервно ломающие не первую и не вторую зубочистку пальцы, кажутся своими. И становится страшно. И бесконечно больно где-то в груди… — Я всегда говорил, во-первых, он мой брат. Всё остальное — во-вторых. Я всегда буду его любить, идти на уступки… Защищать и помогать, чем могу. Даже, если в очередной раз получу по морде. В среду или когда-нибудь ещё. Я единственное не хочу — чтобы то, чем мы жили столько лет, превращалось в товар. Агата Кристи — живое существо. Её телом нельзя торговать…)