Тринадцать

– Беги, – шепчет Стайлз. – Беги со всех ног, давай же, давай...       Дерек смотрит на потрескавшиеся губы, на разметавшееся по кровати тело, на испарину, выступившую на лбу. Стайлза колотит в ознобе, кожа мерцает узорами татуировок, слабо светится.       Стайлзу плохо, Стайлз сгорает во сне. – Дерек, Дерек, Дерек... – шепчет в бреду, и альфе физически больно от этого голоса, от сквозящей в голосе паники. Он осторожно ложится рядом, зная, что утром придётся уйти, притягивает худое тело ближе и утыкается во влажные спутанные волосы. – Тссс, – шепчет он, обнимая крепче. – Тише.       И Стайлз слушается, замирает на миг, а потом резко расслабляется. Вот только дыхание чаще, будто он...       Чёрт. Проснулся.       Дерек замирает, когда чужие губы ласково прижимаются к костяшкам его пальцев. От нежности дрожат колени, и Хейл ненавидит себя за это. – Хэй, волче, – хрипло тянет Стайлз, посылая толпу мурашек вдоль позвоночника. – Спасибо.       Разворачивается в объятиях, принимается гладить лицо и линии губ, тянется навстречу и Дерек не может, не в силах отказать – наклоняется, встречая поцелуй, углубляя его, нетерпеливо притягивая ближе, ещё ближе, ещё, буквально укладывая мальчишку на себя, и целует, целует, целует, будто это – последний его поцелуй, будто за ним – Ад и бездна, из которой не выбраться.       Дерек не сказал бы, что когда-то испытывал чувства к своему полу, но сейчас ему всё равно, абсолютно похуй, есть только Стайлз и весь мир подождёт. И он целует снова, вытирая солёные дорожки с чужих щёк, слизывая с чужих ключиц страх и боль. Завтра Стилински снова будет прятаться за маской беспечности, сарказма и пиздежа, но сейчас он такой искренний, такой настоящий, такой уязвимый, что Дерек просто не может отпустить его, не в силах. И Стайлз не хочет его отпускать, крепче цепляясь за него. – Мне так страшно, – задыхаясь, шепчет друид. – Мне так страшно, Дерек.       Хейл дрожит от того, как произносит его имя мальчишка – будто перекатывая на языке, впуская по лёгким и венам, в самое сердце, навылет, оставляя следы пороха.       Он жмурится и продолжает вылизывать чужой рот. – Это словно последний день на земле, – хрипит Стайлз, облизывая припухшие губы.       Альфа завороженно смотрит на ниточки слюны, шумно сглатывает и не может, чёрт возьми, не может оторвать взгляд. Это так пошло, так возбуждающе и крышесносно, так естественно и правильно, что Дерек лишь снова целует, хрипя в ответ: – Тогда пусть каждый день будет последним, Стайлз, тогда пусть.       И Стайлз понимает, что не в силах отказаться, снова пробуя чужие губы на вкус.       Пусть.