Тринадцать

      Эрике хотелось бы забыть всё, как страшный сон. Издевательства, бесконечные насмешки, отвращение к самой себе. Сложные полнолуния с металлическим обручем на голове и стальными цепями. Адскую боль, разрывающую всё тело. Взгляды, бросаемые Дереком на Стайлза. Украдкой, пока никто не видит. Жадные, жаркие, полные болезненного желания уберечь, защитить, наполненные до краёв светлой зеленью осознания. Эрике физически больно от них, больно так, как никогда не болело. Она готова сорваться, готова скулить и выть на луну, готова разорвать Стилински на части от невозможности бороться и дальше не сколько за себя и стаю, сколько против, но единственный, кто может ей помочь – это он и есть. И Эрике ничего не остаётся, как принять помощь. И когда она видит, сколько боли – за неё – в его глазах, как по венам струятся тёмные ручейки, как он держит её, пока Дерек пытается её спасти, она разлепляет сухие губы и шепчет последнее слово, как прощение, как признание, как благословение: – Спасибо.       Эрике там легко, ей спокойно, и даже не нужно дышать. До тех пор, пока лёгкие не взрываются болью, переворачивая мир, едва ли не вырывая горло кашлем и судорожными спазмами. Она подскакивает на чистых простынях и чья-то рука тут же ласково ложится на лоб, успокаивая, заставляя вдохнуть запах стирального порошка и далёкого перемирия. Глаза Стайлза светятся мягким фиолетовым, пока он напевает древние молитвы, убаюкивая её, и засыпая, она улыбается от по-отечески заботливого поцелуя в лоб и снова повторяет "Спасибо".       Жизнь не кошмарный сон, она ужаснее. Эрика знает это.       Знает... и продолжает бороться.