Тринадцать

      Пламя на рыжем. Это могло бы быть красиво, если бы огонь лизал не волосы Лидии. — Назад! — кричит она во всю мощь лёгких, пытаясь сбить пламя. — Назад, Стайлз!       Тот бросается вперёд, несмотря на запрет, заставляя Мартин отойти, и кидается в самое пекло, игнорируя тянущую боль в боку. Бинты давно пропитались кровью насквозь, марая футболку и клетку рубашки, но Стайлз отключает болевые центры и продолжает бежать. Он должен успеть, он обещал их вытащить, он сможет, иначе потеряет смысл, суть, самого себя, сгорит заживо, корчась в агонии болезни, как мать, или сойдёт с ума, расплескав силу вокруг выжженной землёй пожарищ.       Древние молитвы срываются с губ инстинктивно, обострившийся нюх указывает верный путь. У Стайлза — одна попытка из миллиарда, одна возможность из бесконечности неудач. Он не должен, он не может, он не имеет права...       Не по своим.       До упора и резким рывком отпустить — так отец когда-то учил оттягивать затвор пистолета, потому что Стайлзу нравился звонко-гулкий хлопок. Сейчас Стайлз перезаряжает пистолет бесшумно, боясь привлечь внимание и спугнуть.       Тихо, до ощущения порванной тетивы — и спускай. Так мать учила стрелять из лука. И Стайлз тянет до почти лопнувших мышц, растянутых сухожилий и яркой капли крови из прокушенной от волнения губы. Он сам — натянутая тетива, заряженный пистолет с чувствительным курком. Только дай повод — и выстрелит, выбивая силы и жизнь из противника. Только дай повод — и уложит на лопатки, плотоятно облизываясь, учуяв ржавый запах чужой крови. Только отвернись — и метнёт хоть в спину, подло, из-за угла, защищая самое дорогое, единственно-верное. Только оступись — перегрызёт глотку отросшими клыками, раздирая мясо на ленты, захлёбываясь тёплой алой солью.       У Стайлза много козырей в рукаве, и он шепчет-шепчет-шепчет, перемешивая с матами и молитвами древние, как сама Мать Земля, заклинания, пуская пыль и воду в огонь. У Стайлза нет других возможностей, способов, нет на них времени, и он ныряет в смешение стихий, ища стаю, уворачиваясь от чужаков и мстя за всё пережитое. Он — сгусток инстинктов, рефлексов и набата в голове, долбящего по затылку и вискам.       Стайлз не святой и не герой. Но по своим — никогда и ни за что. Кровь чужаков — алым доказательством по пепелищу.       Красиво.