Пепел невозможного

      В соседний подъезд заселилась семья, приехавшая с севера страны. Смотреть на неё было и больно, и дико, и эти чувства оказались сильнее радости за счастливое воссоединение. Отец, мать и дочь – все одного возраста, юные. Девочке недавно исполнилось одиннадцать, которые отметили, по возможности, весело. Несмотря на взрослое тело, в душе она оставалась сущим ребёнком и не спешила взрослеть. Родители её всячески опекали, ни на минуту не оставляя одну. Они выглядели уставшими, но умиротворёнными, вызывая у него острое чувство жалости.       Он понимал, что эта идиллия не продлится долго: жену обяжут рожать и теперь уже ясно, что от другого мужчины. Трудно было представить, как на всё отреагирует её муж. За девочку он не переживал, полагая, что до психологической зрелости её оставят в покое. Наблюдая за несчастной семьёй, он видел, что они все стали заложниками собственной природы, которая не позабыла взять плату за сделанные «подарки». У них больше не осталось свободы выбора, и прежний уклад рушился до невозможности.       Мысленно он никак себе не мог вообразить, что свяжет свою жизнь с другой. На этих красавиц любоваться было боязно, не то, чтобы подойти. Он не умел ухаживать за женщинами, никогда не слыл дамским угодником. Если и встречались на его пути симпатизирующие ему представительницы прекрасного пола, он этого не замечал. Он был верен даже не жене, а памяти о ней, до самого последнего нося обручальное кольцо. А потом он нечаянно травмировал палец, кольцо пришлось снять. Он оставил его на тумбочке в своей жилой комнате, расположенной на первом этаже приюта, а сам отправился навестить Сакуру. Кольцо погибло в огне, как и вся его прошлая жизнь, однако это не означало, что его сердце поменялось.       Планирует ли Саске обустраивать свою личную жизнь, он не рисковал спрашивать. Нетактично было совать нос в чужие дела, но любопытство его порой одолевало. Ему казалось, что при всём их превосходстве, другие абсолютно не приспособлены к чувственной любви. Они совершенно не представлялись в роли возлюбленных и родителей, а ведь им предстояло стать как минимум вторыми.       Ещё он не понимал, можно ли доверить воспитание детей другим. То, что они обладали массой достоинств, не подлежало оспариванию, но имея за плечами колоссальный педагогический опыт, он, как никто, осознавал, что никакой ум, устойчивые моральные принципы не способны сделать из человека хорошего воспитателя. Это либо есть, либо нет, и Саске ему казался для такой роли абсолютно непригодным.       Видеться они теперь стали реже, когда появлялись действительно важные новости. Принципиальных изменений больше не случалось, расследование не дало результатов, и он чувствовал себя сильнее затянутым в рутину, но однажды его Саске снова потряс. Разговор мимоходом коснулся семьи, живущей в его доме. Он осторожно попытался донести до Саске свои опасения, однако тот лишь безразлично пожал плечами.       - Бессмысленно переживать о ситуациях, которые не в состоянии изменить, - чёрство выдал он.       - Боюсь, что ты меня не понимаешь. Они семья, - попытался он достучаться.       - И что? – Саске не скрыл своего недовольства. – Мои родители тоже живы. Я их навещаю. Однако Микото сделает, что должна.       - Живы… - растерянно протянул он. – Микото – твоя мать?       - Да, - равнодушно ответил Саске.       - И ты так спокойно рассуждаешь, будто она тебе не близкий человек, - он не знал: сильнее он ошарашен или огорчён.       - Я их признаю, - как само собой разумеющееся, заявил Саске.       - Признаёшь… - он покачал головой. – Ты совсем к ним ничего не чувствуешь? – в его голосе невольно прозвучала мольба, но бесстрастное лицо Саске оказалось красноречивей слов. – Нет, ты не понимаешь, - с болью сказал он, заглядывая в непроницаемые омуты глаз Саске. – Вы больше не семья. Ты уцепился за старое понятие, но для тебя оно не имеет значения. На самом деле их Саске мёртв. Он больше никогда не подойдёт к ним, не обнимет, не скажет ласковых слов, не попросит, не предложит помощи, не расскажет о своих мечтах. Он – это не ты. Ты – совершенный механизм. Тобой можно восхищаться, но не любить. Поверь моему опыту, твоим родителям сейчас плохо, однако если ты перестанешь знаться с ними, им будет только хуже, - признал он, отворачиваясь. Взгляд Саске его вымораживал, но он нашёл в себе силы закончить: - Они тебе не нужны, однако ты им по любому будешь дорог. В их понимании ты всегда будешь их сыном. Запомни это, пожалуйста, и постарайся хотя бы немного быть с ними мягче. И «мама» - это не просто слово. Это самое важное, что есть в жизни каждого человека.       Прислушался ли Саске к его мнению, он не знал. Не подворачивалось случая, чтобы направить разговор в нужное русло. Саске не уведомлял его о своих планах и исчезал всегда внезапно, и на неопределённый срок. При встречах больше сыпал указания, почти перестал советоваться. А он работал и работал, сам не зная, что ожидает от завтрашнего дня.       - Никто о школах не позаботится… - с сожаление подумал он вслух, выметая кленовые листья из двора своего дома. Официально сегодня значилось первое сентября, вот только летоисчисление они начали с нуля. Новая эра требовала это.       Конец лета и теперь уже начало осени стояли тёплыми, без резких перепадов температур и затяжных дождей. Спасибо за это следовало сказать другим, поскольку они контролировали погоду. С момента его пробуждения незаметно прошло полгода, и теперь он замечал, что порядка стало чуточку больше. Он скучал по старой жизни, с которой исчезло много хороших вещей. Всё чаще вспоминалось былое, почти всегда только самые радостные моменты, однако очарование прошлого не делало ему легче.       - Кого учить и чему? – раздался ему в спину холодный голос, отчего он буквально подпрыгнул.       - Так до сердечного приступа доведёшь! – отругал он Саске, разворачиваясь. – Вовсе не обязательно подкрадываться!       Саске никогда не извинялся, он вообще был далёк от многих церемоний, что раньше называлось этикетом. Такое поведение, впрочем, характеризовало всех других.       - Это не функционально. Времени не хватает, чтобы ещё расшаркиваться, - как то ответил он на прямой вопрос.       Другие ко всем обращались на «ты» без всяких уважительных суффиксов, и время потихоньку показывало, что такая манера поведения начинает преобладать. Он поэтому поводу не возмущался, слывя противником формальной вежливости, однако считал, что Саске вместе с другими слишком упрощают, решая некоторые вопросы. По его мнению, добрым, уважительным отношением к окружающим, невзирая на положение, нельзя было пренебрегать.       - Твои соображения по поводу учебных заведений, - Саске не дал ему уйти от темы.       - Есть кое-что. Но ваши слушать не стали, заявив, что им уроки ни к чему, - с неудовольствием он глянул на Саске.       - Нам не нужны наставники, - ответил за своих тот. – У нас высочайший уровень самообучения, - Саске не хвастался, без всякого выражения озвучивая факты. – И желающих заняться той или иной проблемой, не приходится искать. Мы отлично понимаем значение необходимости.       - Сам прекрасно понимаешь, что у нас нет таких возможностей, - сухо парировал он. – А дети есть, пусть их количество невелико. Наши специалисты работают наравне с вашими, и здесь ты никого не можешь упрекнуть в несостоятельности. Однако они прежде учились и не один год. И потом: дети – это вопрос будущего. Они непременно будут, и мы уже сейчас должны думать, как создать для них все подходящие условия.       Что ему больше всего нравилось в Саске, так это умение выслушать. Тот практически никогда не перебивал, и всегда старался из его слов выцепить рациональное зерно.       - Прежняя образовательная система устарела, - заметил Саске, но его взгляд говорил о заинтересованности.       - Понимаю, - согласился он уже мягче, – но стоять на месте и ничего не делать – это не выход. Тут через две улицы школа уцелела. Здание в хорошем состоянии. Учителей мы наберём. Пока вполне сгодятся старые программы. И время. Преподаватели и ученики должны быть освобождены от другой работы.       - Даю добро, - быстро решил Саске. – Но в первую очередь пусть занимаются исследовательской работой. Пока нельзя сказать, какими получатся наши дети, потому должны учесть всю специфику. Со своей стороны создадим отдел, занимающийся образовательной системой. Туда пусть обращаются за консультацией. Ты тоже закреплён за этим отделом.       - Не выйдет. Я – практик, - ответил он. – За всю жизнь ни одной статьи не написал. И учёных степеней у меня нет. Я лучше останусь в поисковом сообществе. На мой взгляд, важно помочь людям установить старые связи.       Саске едва повёл бровями, соглашаясь, только вот руководили им совершенно иные мотивы.       - Без обид. Наше отношение к прошлым семьям, скорее, формальное, - равнодушно констатировал он. – Однако генетика подтверждает наше кровное родство. Несмотря на физические и психологические различия, мы остаёмся детьми своих родителей. Учитывая опыт предыдущих поколений и вероятные последствия от близкородственных связей, мы не возьмёмся проводить эксперименты в данной отрасли. Риски абсолютно неоправданные. Поэтому инцест под запретом, хотя семейный кодекс придётся кардинально пересматривать. В общем, моя мысль ясна. Продолжайте работать.       - Сделаем. А что на счёт профильного образования? – спохватился он.       - Думаю, желающих сразу закрепить на производствах. Пусть учатся на практике, - Саске не помедлил с ответом. – Так быстрее, что нам сейчас необходимо.       - Можно попробовать, - он немного засомневался, однако идея имела конструктивное звено. – Кажется, разобрались, - озабоченно задумался он, не упустил ли чего. – Ты своим скажи, чтобы на контакт шли. Ведь такие мелочи можно решить без твоего прямого участия, - напоследок попросил.       - Хорошо. Только я тебя не за этим искал, - Саске не сводил с него пугающего взгляда. – Мне наконец-то доложили, что ты проигнорировал обследование.       - Ну, как-то руки не доходили, - немного слукавил он, чувствуя напряжение. Откровенно, он не знал, чего Саске добивается. На самом деле, поначалу он не придал приказу значение, а потом и вовсе забыл, не считая его чем-то важным. Хотя в последнее время он стал за собой подмечать, что при обычной нагрузке устаёт быстрее, и не высыпается, невзирая на достаточное количество времени для сна. И аппетит понемногу пропадал. За лето он загорел, как и все прочие приобрёл здоровый вид, но он не радовался своей второй юности, по-прежнему не видел перспектив. Вероятно, именно поэтому он не стремился ухватиться за мимо плывущую жизнь и упрямо игнорировал тревожные звоночки, посылаемые собственным организмом.       Возможно, Саске хотел проверить свою власть над ним, либо он кое-что знал о причинах ухудшения его состояния, но выражение его лицо стала очень строгим.       - Напрасно, - холодно заявил Саске. – Я велел тебе обследоваться не из праздного любопытства. Тогда я сказал, что ты, скорее всего, самый старый из выживших. Теперь я это знаю наверняка. Более того, остальные тебя моложе как минимум на десять лет.       - Вот это да! – неприятно удивился он. – За что мне такая честь? Не понимаю…       От риторических вопросов Саске отмахнулся, хлёстко отрезая:       - Нам нужны данные о твоём состоянии. Не заставляй нас приводить тебя в лабораторию силой.       Стоило обидеться на резкие слова, но он не стал, считая себя немного не в праве.       - Я сожалею, - сумел он признать свою вину. – Давай только договоримся. Со школой помогу и сразу же в центр, - попытался выторговать небольшую отсрочку. – Это ведь дело не горит.       Очевидно, Саске пока не получил никаких сведений о возможных нарушениях в организме остальных, потому нехотя кивнул.       - Не затягивай, - приказал он вместо прощания и с поразительной грацией взмыл ввысь.       На обустройство школы ушло чуть более месяца. Он активно принимал участие в её организации, однако от руководства отказался. Как только решились все насущные проблемы, он сразу же отошёл на второй план, снова с головой погружаясь в поисковую деятельность. Жизнь показывала, что приюты, к счастью, останутся не востребованными, по крайней мере, на данный момент. Большинству ребят удалось разыскать родню или близких знакомых, которые с удовольствием взяли их под опеку. Если же не находилось таковых, то о детях продолжали заботиться те люди, с которыми они столкнулись сразу же после пробуждения.       Общее горе всех сплотило, и они определённо стали добрее друг к другу. Куда-то отошли ссоры, претензии, обиды, а если и возникало недопонимание, спокойно старались разобраться. Коллективный разум, как выяснилось, позволял им не только мысленно получать информацию друг у друга, но и обобщал в целом. Трудно становилось лениться или хитрить, отлынивая от работы, когда ты чувствовал чужую усталость и эмоциональную измотанность как свою. И завидовать оказалось нечему, поскольку всем предоставлялись одинаковые возможности. Другие сразу показали, что все они между собой равны, и если пользовались большей властью, то там, где были в праве.       Сакура на первых порах согласилась преподавать в школе физику. Ей пока не удалось приступить к своей основной работе, но она не теряла надежды. По вечерам она часто к нему заскакивала, принося угощение собственного приготовления. Открылось несколько продуктовых магазинов по городу, где еда приобреталась по специальным карточкам, поскольку денежный вопрос ещё не решился. Другие нацелились ввести единую валюту по всему миру и усиленно работали в данном направлении.       На открытии магазинов настаивали остальные, желая как можно скорее вернуть уют домашнего очага. Свет, воду и газ по-прежнему давали по часам, но уже на более длительные промежутки времени. И телевидение заработало, правда, лишь один центральный канал, на котором делался акцент на новости, однако по вечерам стали крутить художественный фильм: либо мелодраму, либо лёгкую комедию. Оживающий мир больше не походил на хаотичное сообщество, приобретая всё более зримые грани, и тех, кто этому поспособствовал, не стоило долго искать.       Со временем выяснилось, что представителей двух видов человечества примерно одинаковое количество. Как ему рассказал Саске, данные подтвердили низкий уровень смертности среди людей «золотого возраста» в ходе эксперимента. Из них не выжили только совершенно нежизнеспособные, а ещё Саске не акцентируя внимания, пояснил, что, несмотря на кажущееся превосходство над остальными, силы у других не равнозначны. Наиболее сильные и одарённые молодые люди и после трансформации получили преимущество над собратьями и представляют собой своего рода элиту. О том, что Саске тоже избранный, уточнять не приходилось. Тот, перегруженный делами, всё чаще стал отсутствовать, не скрывая, что регулярно летает на материк. Как он и думал, способности Саске требовались и на общемировом уровне, оттого и предполагал, что Учиха в недалёком будущем переберётся в центр.       На медицинское обследование он решил сходить после своего дня рождения, до которого оставалось два дня. В уме он продолжал складывать года и не забывал, что ему исполняется восемьдесят три. Отмечать он не хотел, потому попросил Сакуру и самой не хлопотать, и ничего не рассказывать остальным. Общее его состояние всё-таки ухудшалось, о чём он упорно умалчивал, при этом внимательно наблюдая за своими. Тревожить никого раньше времени он не собирался, и к его радости ни внешне, ни внутренне он не чувствовал у остальных никаких проблем со здоровьем. Многие из них попросту расцвели, а те, что изначально были моложе, не замечая, начинали наслаждаться вернувшейся юностью.       Утро восьмого октября сразу не удалось. Свет отключили раньше времени, оттого не успел закипеть чайник, и он остался без чашки рамена, так любимого с детства. Потом у него порвался шнурок кроссовка, и он долго искал в ящиках замену. Стоило обуться, как лопнула труба в ванной. Пока он разобрался со всеми проблемами, опоздал везде, где только можно. И когда, наконец, он готов был выйти из дома, вдруг накатило.       Он не мог понять, что конкретно чувствует: тело будто цепенело, наливалось тяжестью. Сон – единственное, о чём он мог думать, а ещё возникло непреодолимое желание спрятаться. В его квартире не имелось никаких укромных углов, потому он выбрал встроенный шкаф. Он уже не помнил, как вытаскивал из него коробки с обувью, освобождая для себя место. Сорвав первую под руку попавшуюся одежду, чтобы устроить подобие ложа, он, теряя остатки сил и разума, улёгся в шкафу и закрыл дверцу. Не отдавая отчёта, он принял позу эмбриона, устало прикрывая глаза. Дальше была только темнота.