Ледяное сердце.

Все снова обошлось. По возвращении в Петербург болезнь начала отступать и вскоре Барклай был полностью здоров. Даже рука, казалось, ныла намного меньше. Очередная война со Швецией выиграна, а сам Барклай был произведен в генералы от инфантерии. Вслед за этой новостью вскоре пришло еще одно радостное и неожиданное известие — Михаил Богданович назначался на пост военного министра, сменяя Аракчеева, который, казалось, останется в этой должности навечно. В своем письме к Барклаю государь упомянул, что через несколько дней ему надлежит явиться в военное ведомство для представления подчиненным. Накануне вступления в новую должность Михаил Богданович не спал. Он то беспокойно ворочался в постели, то рассматривал смутно белеющий в темноте потолок. Его снова мучили боли в руке, изредка по ней волной прокатывалась судорога, от чего он морщился и растирал плечо. За окном, несмотря на наступившую весну, завывала метель. Он совершенно не боялся завтрашней встречи с государем и выступления перед генералами, которых он обошел в очереди по званию и которые происходили из очень знатных фамилий. Дело было в другом. Он — военный человек и всегда им был. Он вовсе не управляющий. Командовать авангардом — это одно, здесь все понятно, а управлять даже не армией, а огромным военным ведомством… — Отчего ты не спишь? — вдруг спросила Елена Ивановна. Барклай вздрогнул и повернулся к ней. — Не хочется, — он прислушался к порывам ветра за окном. — Как воет… Словно снова на Кваркене. Ты поэтому проснулась? Она придвинулась ближе, положила голову ему на грудь. — Нет. Просто вдруг стало тревожно, — она помолчала и добавила. — За тебя. — Почему? Я же рядом. Магнус и девочки с нами. Все хорошо — еле слышно ответил Барклай и осторожно поцеловал ее. — К тому же — я теперь министр. Повисло молчание. Какое-то время они оба лежали в тишине, нарушаемой лишь их мерным дыханием, ветром за окном да тиканьем часов на каминной полке. Наконец, Елена вновь заговорила: — Тебя что-то беспокоит? — Вовсе нет. — Я не верю, — Елена умолкла, прислушалась и прибавила. — У тебя так стучит сердце. Волнуешься за завтрашний день? — Нет, тут я спокоен. Но раз я раскрыт, то глупо лгать, — он крепче прижал к себе Елену. — Я сомневаюсь, что государь поступил правильно. На эту должность годился кто угодно, он мог оставить того же Аракчеева. — Но выбрал тебя. — Да. И, боюсь, я не смогу оправдать оказанного мне доверия. Я военный, и совсем не чиновник. Всю свою жизнь я провел в армии, я не знаю для себя иной судьбы. Отдавать и исполнять приказы, командовать полком — вот мое призвание. Но никак не пост министра. Я думаю, государь ошибается на мой счет. — Ты слишком строг к себе, Миша. Я не все понимаю в военном деле, но могу сказать одно — ты храбрый офицер и хороший командир. Тебя любят в армии. Барклай негромко рассмеялся. — Меня? Неловкого немца, обошедшего многих? — Я говорю о солдатах. Ты по праву заслужил этот пост, государь знает, что делает. Ты сомневаешься, но это ничего, здесь любой бы сомневался. Хуже, если было бы наоборот. — Ты права. Во всем права. Ты не даешь мне унывать. Что бы я делал, если бы не было тебя… — Давно погиб бы в очередном походе. Михаил Богданович улыбнулся в темноту. Все правильно. Волноваться совершенно ни к чему. Государю действительно виднее, кто лучше справится с ролью министра, и не ему противиться монаршей воле. Конечно, будут трудности, особенно первое время, но он достойно их преодолеет. А если он однажды снова окажется во власти уныния, то будет знать, что он не один и у него всегда есть та, которая поддержит и выведет его из тьмы. Все так же тихо тикали каминные часы и за окном ревела вьюга, но тревожность, поселившаяся глубоко внутри, медленно, но верно отступала. Незримые прочные цепи, сковавшие грудь и не дававшие спокойно дышать, наконец, лопнули, и он с облегчением вздохнул. Веки наконец-то начали тяжелеть. — Спасибо тебе, — тихо сказал он. — Отдыхай, родной. Я рада, что тебе лучше и ты успокоился.

* * *

На другой день почти ничто не напоминало о ночной метели, только дороги замело сильнее, чем раньше. С самого утра светило яркое и уже по-весеннему теплое солнце, играя на свежем снегу разноцветными искрами и отражаясь от золоченого Петропавловского шпиля. К военному ведомству одна за другой подъезжали кареты, из которых выходили офицеры в парадной форме и скрывались в здании. Офицеры собрались в конференц-зале и ждали выхода императора. Он вскоре появился, но не один, а в сопровождении председателя Государственного совета Румянцева, бывшего министра Аракчеева и министра нынешнего — Барклая. Михаил Богданович выходил последним и с каждым шагом все больше ощущал непривычную робость. Это чувство было не похоже на обычное волнение перед битвой. Там было приятное волнение, он с нетерпением ждал схватки и чувствовал разгорающийся внутри азарт. Недрогнувшим голосом он всегда вдохновлял солдат на сражение. Так отчего эта робость сейчас? И Барклай тут же дал себе ответ — обращаться к войску на поле битвы — одно, и совсем другое — выступать перед всеми здесь, в красивом зале, стоя на натертом до блеска паркете. Он никогда не умел красиво говорить, особенно это было заметно в мирное время. Подумав так, он тут же одернул себя — неважно, что, как и где он умеет говорить. Необходимо взять себя в руки и выступить достойно. Что-что, а сохранять самообладание у него всегда получалось отлично. Император сказал приветственное слово, генерал Румянцев зачитал необходимые документы и сел рядом с государем. Теперь очередь была за Аракчеевым. Барклай заметил, что Аракчеев с трудом скрывал досаду от своей отставки. Всеми силами стараясь сохранить лицо, Аракчеев призвал присутствующих так же усердно, как исполняли его приказы, выполнять приказы нового министра, и продолжать также самоотверженно служить государю и Отечеству, после чего опустился на стул рядом с Румянцевым. Барклай вышел вперед. Окинул взглядом сидевших перед ним офицеров, для многих из которых он был всего лишь никому неизвестным генералом, худородным выскочкой, невесть как попавшим в милость к государю, и, наконец, заговорил: — Господа, я рад приветствовать вас в этом зале. Многим из вас я не известен, поэтому для начала я хотел бы представиться. Меня зовут Михаил Богданович Барклай де Толли. Мои предки были шотландцами, а сам я — русский поданный, как и несколько поколений моей семьи, и всю свою жизнь провел в Петербурге. Мой род не может похвалиться знатностью, поэтому мое продвижение по службе несколько задержалось. Я начинал со звания корнета, затем участвовал в войне с турками и взятии Очакова. Я штурмовал Прагу, Вильно и подавлял польское восстание. Командовал батальоном в егерском полку, затем сражался при Прейсиш-Эйлау, где получил ранение, — он взялся левой рукой за запястье искалеченной и с трудом разгибающейся правой и продолжил. — Затем совершил переход через Кваркен. Волею Его Величества, теперь я — министр военного ведомства. И в связи с этим я хочу выразить надежду на нашу успешную совместную работу на благо Отечества. Раздались сдержанные аплодисменты. Барклай слегка склонил голову и уселся рядом с императором и остальными.

* * *

Следующие несколько недель Михаил Богданович знакомился с делами военного ведомства, с подчиненными и со столичным гарнизоном. И, когда он немного разобрался, то пришел в ужас как от творившейся в министерстве бумажной неразберихи и путаницы, так и от отжившей свой век тактики муштры и палочной дисциплины. Чтобы с этим разобраться, он был вынужден почти все время проводить на рабочем месте. Он приезжал в военное ведомство раньше всех, и часто уезжал глубоко за полночь. Впоследствии Барклаю удалось сделать если не все возможное для улучшения армии, то очень многое. По его указу были приняты единые штаты полков, бригад и дивизий; улучшена артиллерия и сформированы кавалерийские корпуса. Был составлен новый «Воинский устав пехотной службы», в котором излагались основы тактики ведения боя. К нескрываемому неудовольству Аракчеева Барклай осуждал муштру и телесные наказания в армии, и старался бороться с ними по мере возможностей. Кроме того, была создана военная разведка, которая в скором времени должна была не раз сослужить хорошую службу. За постоянной работой на благо армии и Отечества незаметно пролетели полтора года и наступил новый, 1812.