Глава 2. Finland
20 сентября 2015 г., 18:05
***
После кровавого Фридландского сражения был подписан Тильзитский мир. Унизительной пощёчиной стал он для русской молодёжи, которая во время предыдущих кампаний рвалась в бой, ожидая найти честь и славу в крови врага! Началась антифранцузская пропаганда в светских кругах: никто из любителей модных салонов и пышных балов уже не сомневался, что Бонапарте - чудовище. Разумеется, находились пылкие юноши, объяснявшие всем и каждому простую истину: Наполеон несёт законы и справедливость на штыках своих солдат. Но речи австрийцев, немцев и самих французов в салонах опровергали эту теорию. Аристократия, всегда далёкая от народа, начала переходить на русскую письменную и устную речь, самые изысканные дамы стали носить шерстяные платки вместо французских шляпок, даже французские романы начали терять свою популярность, как и французская драматургия. Было ясно, что грядут большие перемены. Тринадцатого января 1808 года пост военного министра занял Аракчеев. Какой ужас испытали офицеры! Далёкий от интриг и слухов, Барклай вспоминал солдатские рассказы о том, что генерал Аракчеев большой любитель вырывать усы нижним чинам. Но новый министр появился не просто так. Необходимо подавить недовольство Тильзитом, особенно среди военных, а сделать это мог только такой жестокий и безумно преданный царю человек, как Алексей Андреевич. Однако мысли Барклая занимало другое событие, которое должно было перевернуть его жизнь...***
Девятого февраля дивизии Каменского, Багратиона и Тучкова под общим командованием Буксгевдена вторглись на территорию Финляндии без объявления войны. Дивизия Барклая стояла на правом фланге. Она должна была прибыть на театр военных действий, если этого потребуют обстоятельства. Армия Буксгевдена блокировала Свеаборг и продолжила марш к войскам Швеции и штабу её главнокомандующего, генерала Клингспора. Двадцатого марта Александр I издал манифест о полном присоединении Финляндии к Российской империи. Через месяц после этого гарнизон Свеаборга поднял белый флаг, а ключи от крепости достались Каменскому. Самому Каменскому славы это не принесло: в армии все знали, что коменданта подкупили. Гарнизон Северного Гибралтара из семи тысяч человек был отпущен под честное слово не брать оружие в руки. Вскоре пала столица Финляндии Або, и Багратион занял Аландские острова, соединяющие финский берег Ботнического залива со шведским. Барклай перешёл границу с Финляндией, командуя специальным экспедиционным корпусом в восемь тысяч, который являлся небольшой армией, сочетая в себе все виды войск на манер французских корпусов. Тучков докладывал главнокомандующему о странных сборищах вооружённых людей возле городка Куопио. Однако Буксгевден велел продолжить марш к берегу Ботнического залива, где его ожидали отряды Кульнева и Раевского. Тучков быстро занял город, но русский гарнизон быстро покинул его, следуя основному плану кампании. Затем в начале апреля Кульнев и Раевский были разбиты. Полковник Сандлес занял Куопио. Оказалось, что его партизаны, о которых ранее и сообщал Тучков, имели отличную подготовку. Именно против них главнокомандующий русской армией решил бросить корпус Барклая.***
Начался сущий ад. Ещё в начале кампании русские части находили вместо провизии и фуража на территории противника пустые дома и разрушенные амбары: жители уходили, забирая с собой ружья, гарпуны и другие вещи, необходимые охотнику. Очевидно, они уходили к действующей армии, которая отступала вглубь Финляндии. Партизаны наводили ужас даже на казаков. Окружая противника, их отряды прятались за камнями и деревьями, неожиданно нападая на всякого отставшего от армии. Их знание местности и умение выживать в климате Финляндии играло решающую роль, несмотря на огромные силы противника. Однако даже дерзкие действия партизан не смогли удержать Барклая, и седьмого июня его корпус занял Куопио, недалеко от которого лежало озеро Каллавеси. Бригада Сандлеса уплыла на противоположный берег, не оставив русским даже самой хилой лодки. Как только Барклай занял город, к нему в штаб пришёл молодой унтер-офицер в шведской форме. - Генерал Барклай-де-Толли! - отчеканил он. - Я принёс вам записку от моего командующего! Молодой человек протянул Михаилу Богдановичу конверт, запечатанный сургучом. Барклай немедленно вскрыл его. "Прошу отпустить моих солдат, которые несут караул в тюрьме, и заменить их своими. Уповаю на Ваше милосердие! Сандлес." - Вы тоже несёте караул? - спросил генерал. - Да, Ваше превосходительство. - Ступайте. Можете взять с собой оружие. Бледный и измождённый долгой службой унтер-офицер улыбнулся так, словно был самым счастливым человеком на земле. Солдаты ещё не успели разойтись по квартирам, а к Барклаю пришёл ещё один унтер-офицер, но на этот раз от Буксгевдена. Он принёс Михаилу Богдановичу депешу от главнокомандующего, в которой сообщалось, что пятая дивизия Тучкова теперь отдана Раевкому и Барклай должен ему помочь. "Сей приказ прошу Вас выполнить незамедлительно".***
И Барклай, оставив три тысячи человек под командованием Рахманова в Куопио, вышел на следующий день. Тяжело дались его солдатам быстрые марши по суровым северным землям! Но через четыре перехода корпус остановился: дальше тянулась цепь озёр, а финны и шведы забрали все лодки. Пока таскали брёвна и строили плоты, приехал курьер от Рахманова. Выяснилось, что через два дня после ухода Барклая Сандлес напал с новыми силами на город! Что делать? Каждая минута была дорога. Решение, которое должен был принять Михаил Богданович, влияло на исход всей войны. Идти в город? Но Раевский погибнет! Идти к Раевскому? Помочь врагу ударить себе в спину и собственноручно разорвать себе горло! Каждый генерал должен быть в меру храбр и в меру разумен. И разум восторжествовал над опасностью: Барклай отправил одну часть войск в Куопио, другую - к Раевскому. На обратный путь потребовалось меньше времени: солдаты мчались на помощь своим, желая спасти их от неминуемой гибели, так как каждому было ясно, что сопротивляться маленький гарнизон долго не сможет. И они успели. Сандлес шёл на третий приступ, который должен был наконец-то погубить неприятеля. Шведы начали штурм ночью с трёх сторон, и русские стреляли наугад, пытаясь найти противника среди темноты. Когда утренний туман поднялся над озёрами, и солнце заиграло на начищенных штыках, фортуна повернулась лицом к защитникам города. С партизанами Сандлеса было покончено. На следующий день Барклай получил известие, что Раевский был разбит в трёх сражениях, не дождавшись второй части отряда Михаила Богдановича. Вскоре в Куопио приехал флигель-адъютант маркиз Паулуччи, имевший большой вес в окружении самого императора. Он предложил Барклаю отправиться с ним в Петербург для разъяснения причин, по которым генерал нарушил приказ главнокомандующего и своевольно отправил часть войск в город. Михаил Богданович сразу понял, что придётся ехать сразу к царю, потому что, скорее всего, Буксгевден, и раньше его не любивший, пожаловался государю на неповиновение своего подчинённого.***
Барклай отправился в столицу. От нервного напряжения, холода, сырости и постоянной работы Михаил Богданович заболел. Лихорадка начала его одолевать сразу в дороге, и генерал лишь просил кучера прибавить ходу и прикрывал глаза, чтобы не смотреть на озабоченное лицо своего адъютанта, сидевшего напротив. Он засыпал, мучаясь от холода и бессилия, а его недействующая рука иногда вздрагивала от боли, словно в поисках оружия.***
Александр долго рассматривал Барклая, учтиво улыбаясь и произнося то, что принято говорить на аудиенциях. Император, словно коршун, ходил вокруг своего подданного, спрашивая о его самочувствии: Михаила Богдановича выдавали его руки (одна бережно поддерживала другую), и серое от лихорадки лицо. - Вы проделали долгий путь! - вздохнул царь. - Очень... Очень жаль, что Фёдор Фёдорович захотел узнать причины вашего поступка, когда они и так понятны... Я крайне опечален тем, что вы были вынуждены терпеть всяческие неудобства. Барклай чувствовал, что скоро Александр с ним попрощается, однако император заявил: - Думаю, что Ваше присутствие необходимо в Военном совете. Отступать было некуда, и генерал согласился. Военный совет состоял теперь из императора, Барклая, Аракчеева, Паулуччи и Кнорринга, у которого Михаил Богданович тридцать лет назад служил корнетом. Военный совет был одним из самых эффективных органов в государственном аппарате: его члены осуществляли свои решения на практике, контролируя все сферы военной политики от производства ружей до выдачи пенсий инвалидам. Но главной задачей совета в тот момент была разработка плана дальнейших действий в Финляндии и поиск ответа на вопрос: "Почему сильная русская армия не может овладеть клочком промёрзшей земли?". Александр видел причину неудач в Буксгевдене, который то опасался, что Петербургу угрожает опасность, то писал, будто путь на Стокгольм открыт. Двенадцатого сентября Клингспор предложил русскому главнокомандующему перемирие, на что старик согласился. Но Петербург велел разорвать договор и возобновить военные действия. Аракчеев, военный министр, по долгу службы всегда твёрдо стоял на ногах и предлагал только то, что было реальным по меркам возможностей Военного министерства. Его план состоял в захвате самой Швеции с помощью флота и многотысячных десантов. Однако Барклай, уже знакомый с местностью и климатом Скандинавии, выдвинул свою идею: перейти зимой Ботнический залив и выйти прямо к Стокгольму. Император согласился с Барклаем и велел ему подготовить подробный план перехода. Надо сказать, что лёд на заливе вставал далеко не каждый год. Однако зима вновь помогла русским: мороз крепко-накрепко сковал водную гладь, будто приглашая пройтись на другой берег. Решено было идти тремя колоннами: южной командовал Багратион, центральной - Барклай, северной - Шувалов. Багратиону следовало идти по Аландским островам и выйти прямо к Стокгольму, Барклай-де-Толли одновременно с южной колонной должен был достичь городка Умео, пройдя сто верст по самому узкому месту залива, а Шувалову следовало идти по берегу для соединения с центральной колонной. Главнокомандующим армии назначили Кнорринга.***
Когда план был полностью готов, командующие собрались в армейском штабе: обсудить детали операции. Генералы заявляли о невозможности перехода. - Корпуса не готовы, а скоро весна! Мы не собираемся топить собственных солдат! - восклицали они. И только князь Багратион молчал. Его чёрные глаза метали молнии в недовольных, а сам он был подобен статуе гиганта, готового вступить в бой с любыми богами этого мира. Но никого это не удивило: в армии и в свете каждый знал, что для Петра Ивановича нет таких трудностей, какие не смогли бы преодолеть его железная воля, львиная храбрость и чистый ум.***
Восьмого марта в пять часов утра корпус Барклая, накануне пустив вперёд авангард под командованием генерал-майора Берга, начал самый большой ледовый поход в истории русской армии. Шагая по заснеженным льдам, изредка встречая на своём пути острова, напоминавшие могильные плиты, солдаты проявляли чудеса выдержки. Михаил Богданович, разумеется, сделал для них всё, что было в его скромных силах, однако всякому было ясно, что дополнительная порция вина мало чем поможет в страшных условиях Севера. Среди казавшихся бескрайними снегов было негде укрыться от мороза и ветра, подкашивавшего ноги старых бойцов, пытаясь убаюкать их мыслями об усталости. Однако каждый изо всех сил пытался продолжить путь. Солдаты яростно карабкались по ледяным глыбам, острым камням, цепляясь за жизнь окоченевшими руками. - Холодно, братцы! До чего холодно!- пожаловался фельдфебель. Лицо этого большого и крепкого, словно созданного для войны, человека было красным от мороза и марша. Барклай неуклюже вылез из саней и маленькими шажками приблизился к солдату. - Холодно? Прыгайте! Генерал, сверкая серыми глазами, закрыл лицо воротом шинели и начал прыгать вперёд по протоптанной его воинами дороге под радостный смех солдат, которые сразу же последовали примеру своего командующего. Но прыжки не могли помочь тем, кто тащил на себе пушки по скользким камням. Ветер вгрызался в их тела, вырывая остатки сил, которых едва хватало на дыхание и сердцебиение, а мороз ломал их кости, причиняя страшную боль. Кто-то падал, засыпая под песни зимы, кто-то скрипел зубами, делая очередной шаг. Тех, кто уже не мог идти, клали на пушки и везли дальше, потому что большая часть пути была уже сделана. Ночью девятого марта солдаты Барклая подошли к Умео, шатаясь и падая в снег. Те, в ком ещё теплилась жизнь, сразу начали искать то, что хоть как-то могло гореть, и разводить костры. Обилие костров, из которого вытекало обилие вражеских солдат, не осталось без внимания коменданта Умео, графа Кронштедта. А в это время к основным силам корпуса Михаила Богдановича успели подойти казачьи пикеты из авангарда Берга. Это значительно склоняло чашу весов в пользу русских. Казаки учинили вылазки к стенам города, и город наводнился паникой. Через несколько часов к Барклаю прибыл офицер с белым флагом, по его виду можно было легко догадаться, что шведы до смерти напуганы столь внезапным появлением русских. Кронштедт умолял не нападать на город, и Михаил Богданович согласился с условием: гарнизон немедленно покинет Умео и передаст русским арсенал и провиантские магазины. Корпус Барклая торжественно вошёл в город. Жители Умео были в восторге! Злые захватчики, сеявшие ужас, вели себя крайне спокойно и даже вежливо. И, когда Барклай получил приказ идти обратно, граждане благодарили Михаила Богдановича за столь хорошую дисциплину его солдат. Оказалось, что почти сразу после завершения ледяного перехода к Умео авангард южной колонны Багратиона под командованием Кульнева прошёл по Аландским островам через Ботнический залив и оказался всего в ста верстах от Стокгольма. Неудивительно, что в столице после вестей о передвижениях неприятеля произошёл дворцовый переворот, а новый король, Карл XIII, запросил мира с русским царём.***
Едва отдохнув, солдаты пошли назад, утешая себя радостными мыслями о том, что эта тяжёлая кампания наконец-то закончилась. Обратный переход через Кваркен был гораздо проще: не надо было спешить искрывать своё присутствие. Однако, несмотря на это, Барклай, полный жизни при первом переходе и в Умео, свалился в сани, чувствуя усталость и невыносимый жар. Его едва смогли довезти до Васы: генерал был совсем болен, а старые раны, включая руку, давали о себе знать.
