Ледяное сердце.

Разумеется, все ожидали, что войне с Наполеоном быть в самое ближайшее время. Ожидала этого разведка и блестящий шпион Александр Чернышев, предоставивший государю мобилизационный план Франции. Ожидали генералы, наперебой предлагавшие планы военных действий, — особенно выделялся среди них генерал Пфуль, блестящий теоретик, но совершенно ничего не смыслящий в практике. Ожидал, конечно, и Барклай. Он тоже не сидел без дела — все это время он инспектировал западные рубежи и укрепления, составлял свой план ведения войны, занимался вопросами снабжения — и приходил в отчаяние от того, что государю, кажется, не было до всего никакого дела. Петербург тоже, казалось, ни о чем не думал и продолжал вести праздный образ. Наконец, двадцать четвертого июня армия Наполеона перешла Неман и двинулась вглубь империи. Узнал об этом Барклай, который вместе с семьей вот уже три месяца находился на границе с Литвой, только вечером. Он уже понимал, что все решено, но до последнего надеялся, что, быть может, все обойдется, дипломаты совершат невозможное и Наполеон отступит. Но чуда не случилось. Ночь перед встречей с государем он провел почти без сна. Лежал в постели, разглядывая потолок, и напряженно размышляя: что дальше? Как вести проклятую войну, чтобы в кратчайшие сроки изгнать неприятеля? А еще следовало срочно отправить семью в столицу… Перебитая рука вновь болезненно ныла, голову словно сдавил тесный обруч. — Ты собираешься лежать так до утра? — раздался вдруг рядом голос Хелен. — Нет, — спокойно отозвался он и потер ноющий лоб. — Но разве заснешь тут? — Я это понимаю. Но ты должен хоть немного поспать — завтра тяжелый день. — Первый из многих — сколько их еще предстоит? — и тут Барклай, не привыкший обсуждать службу с семьей, вдруг продолжил. — Мы абсолютно не готовы. Укрепления местами оставляют желать лучшего, а эти военные планы? Ты бы их видела, Хелен! Один план Пфуля чего стоит. Если мы будем следовать ему, то будет разгромлены в считанные дни. — А что государь? — Государь… — Барклай тяжело вздохнул. Критиковать императора не хотелось, но молчать он не мог, равно как и подобрать нужные слова. — Он выслушал всех, но решение так и не принял. — Я думаю, это ненадолго. Государь умный человек, он наверняка не послушает дурных советов. Барклай горько усмехнулся. — Дай Бог. Но не будем более о службе. Вам нужно выехать в Петербург как можно скорее — хорошо бы уже завтра. Наполеон уже в Вильне, а скоро он будет здесь. — Я поеду, но только потому, что у нас дети. Им не стоит видеть ужасы войны. А я сама предпочла бы остаться рядом с тобой, — тихо, но твердо сказала Хелен. — Ты часто была со мною в очень разные времена. Но в этот раз — не стоит. Ты нужна Максу* и девочкам. А я как-нибудь справлюсь. — Я буду скучать по тебе… — И я тоже, — еле слышно ответил Барклай. Они замолчали. Хелен придвинулась к нему ближе, обняла и вскоре заснула. Находясь в теплых объятиях, слыша, как ровно и спокойно дышит Хелен, Барклай постепенно сам стал ощущать, что его клонит в сон. Наконец, он тоже уснул, подумав в последний момент: «Будь что будет…». На следующий день Барклай предстал перед государем. Александр Павлович был бледен, но решителен. Он заявил, что не сложит оружия до тех пор, пока на русской земле останется хотя бы один француз, а затем долго говорил с Барклаем. В заключение встречи они обнялись и Александр серьезно сказал: — Поручаю вам свою армию. Помните, что другой у меня нет. После этого Барклай направился домой, где уже с самого утра царили суета и неразбериха. Хелен и девочки при помощи немногочисленных слуг спешно укладывали вещи и поминутно проверяли, не забыли ли чего. Был с ними и Макс, который тоже активно помогал, но, едва увидев отца, тут же бросился к нему и воскликнул: — Я не хочу уезжать! Я буду с тобой и тоже буду бить француза! Барклай прижал сына к себе, ласково потрепал его по темным волосам, а затем сказал: — Нет, Макс. Для войны ты еще слишком мал. — Мне уже четырнадцать! Но Барклай был непреклонен. — Я же сказал: нет. К тому же, — он указал на жену и девочек. — Как они без тебя? Меня не будет, и ты остаешься за главного. Ты теперь — единственный мужчина, понял? Услышав это, Макс слегка приободрился и Барклай улыбнулся, заметив, как приятно сыну от осознания, что он теперь — главный. Весь остаток дня они провели вместе. Тихий ужин плавно перешел в семейный вечер в гостиной у камина. Кристель пробовала было читать, но все время отвлекалась и сбивалась с мысли. Она была печальна, хоть и старалась это скрыть, остальные тоже пребывали в подавленном расположении духа. Уходить спать не хотелось никому, поэтому разошлись они далеко за полночь, когда почти ни у кого уже не было сил бороться со сном. Наутро все долго и по многу раз прощались. Девочки едва сдерживали слезы, поочередно обнимая Барклая, Макс упорно делал вид важный и серьезный. — Не волнуйся, отец, — сказал он, крепко пожимая Барклаю руку. — Я за ними присмотрю. Последней к нему подошла Хелен. Они долго смотрели друг на друга, прежде чем Хелен крепко обняла его и тихо сказала. — Обещай писать мне. Пиши как можно чаще, мы будем ждать. — Обещаю. Береги детей. — А ты береги себя, — ответила она и посмотрела ему в лицо. Он вдруг подумал: какие у нее глаза! Светло-карие и в них так красиво отражается рассветное солнце. — Возвращайся живым, — закончила она, снова заключив его в объятия. Ему хотелось стоять так долго-долго и никуда от себя не отпускать ни ее, ни детей. Но, к сожалению, это было невозможно. Жена и дети вскоре уехали и Барклай остался один.

* * *

Вскоре пал Могилев, а после, один за другим — Динабург, Полоцк, Гродно. Оставлен Витебск. Французы подбирались к Смоленску, а за спиной Барклая все громче раздавались полные негодования и презрения голоса. Предатель, изменник, трус — эти, и многие другие слова, гораздо обиднее, постоянно долетали до него. И если бы так рассуждали лишь в тылу — полбеды, но сходным образом думала и половина генералитета. И прежде не слишком общительный Барклай окончательно замкнулся и совсем перестал общаться с подчиненными о чем-либо, кроме дела. Единственное, что как-то скрашивало его безрадостные будни — редкие, но исполненные любви и заботы письма из дома. Хелен писала ему о девочках и о том, как они рвались помогать войскам; о Максе, который теперь необычайно важный и серьезный и очень старается выполнять просьбу отца и присматривать за всеми. Хелен писала и о том, что теперь она, сама того не ожидая, сделалась одной из самых популярных дам в Петербурге и не было вечера, чтобы к ней кто-нибудь не приходил с визитом. Все хотели узнать о ходе войны из первых рук, но, к сожалению, Хелен не могла ничего им ответить. Она говорила, что эти ужины и вечера тяготят ее — всю жизнь она жила очень закрыто, и совсем не привыкла к светским приемам. Хелен писала, что знает все об оскорбительных подозрениях в измене и всех тех нелестных слухах, которые циркулировали в свете. «Я понимаю, как тебе тяжело, мой Michael, - писала она в очередном письме. — Но знай, что у тебя всегда есть я, а вместе мы справимся с любыми напастями. Не тревожься и будь твердым, правда и Бог на твоей стороне. Я люблю тебя, мой ангел» Он, в свою очередь, отвечал, что все хорошо и все идет как надо, хотя, разумеется, все было далеко не так. Лишь иногда он позволял себе написать, что положение его почти невыносимо, и сразу вслед за этими словами благодарил ее за поддержку. Барклай любил перечитывать эти письма, особенно в те дни, когда, казалось, все было совсем скверно и никакого просвета не предвиделось — например, когда до него доходили слухи о Багратионе. Багратион, с армией которого Барклай надеялся соединиться в скором времени, был полной ему противоположностью, и Барклай это понимал. Яркий, эмоциональный, общительный и прекрасно умевший вести себя в обществе, Багратион был всеобщим любимцем. К тому же, он был храбрым генералом, и не раз доказывал свою доблесть на полях сражений. К сожалению, между ним и Барклаем не было согласия и князь множество раз позволял себе настолько крепкие выражения по отношению к Барклаю, что слово «дурак» было там наиболее мягким. Барклай стоически терпел, считая, что сейчас не время для выяснения отношений. После войны, быть может… и то вряд ли. Им удалось объединиться только в середине августа, когда яркое лето уже отцветало, но распускались первые полевые цветы, а поля и луга еще дышали жарким маревом под палящим солнцем. При виде Барклая князь спешился и подошел ближе. Барклай отметил, что даже после всех тягот этой войны и сражений, Багратион выглядит куда лучше и бодрее, чем он сам. — Здравствуйте, Михаил Богданович, — он открыто и радостно улыбнулся и Барклай подумал, что человек с такой улыбкой не может быть не популярен при дворе. — Вот мы, наконец, и свиделись. Они крепко пожали друг другу руки и обнялись. — Я тоже рад вас видеть, — сдержанно сказал Барклай. — Вы, должно быть, устали с дороги и проголодались? Пойдемте поужинаем и побеседуем. Расположившись в избе, которую занимал Барклай, и приступив к еде, они заговорили. Багратион рассказывал о положении его армии, о некоторых эпизодах прошлых сражений, и радовался, что им, наконец, удалось объединиться. — Ну, теперь мы зададим жару этим лягушатникам! — воскликнул он. — Дай Бог, — уклончиво ответил Барклай. — Но следует помнить, что все может пойти не по плану. — Да полно вам, Михаил Богданович! — отмахнулся Багратион. — Вы — отличный генерал, я тоже, у нас с вами в армиях такие молодцы, что грех не победить Наполеона прямо завтра. Не отдадим же мы Смоленск! — Вы правы, не отдадим. Они замолчали и через несколько минут паузу вновь нарушил Багратион. — Послушайте, Михаил Богданович. Я был неправ и успел наговорить много лишнего. — Это ничего — все мы люди… — Рад, что вы не сердитесь — я бы сам себя давно вызвал на дуэль за подобные слова. И еще одно — я готов вам подчиняться. Все же сейчас не время и не место для споров и разногласий. Они скрепили свой уговор рукопожатием.

* * *

Они уходили из пылающего Смоленска под погребальный звон колоколов. Солдаты и офицеры, потрепанные, в пороховой копоти и крови, шли, один мрачнее другого, Барклай слышал их ропот, даже находясь на расстоянии. Неужели они думают, что он сам рад своему решению? Багратион тоже был недоволен. — Вы с ума сошли! — кричал он. — Как можно?! — Вы хотите положить здесь обе армии?! — с раздражением воскликнул прежде сдержанный Барклай. — Тогда я не стану вам мешать! Но знайте, что после мы точно не победим. — Вы не понимаете, что значит для русского человека Смоленск! Впрочем, откуда вам, немцу, это понимать, — зло усмехнулся Багратион, но перечить приказу не стал. Всю дорогу до Царева-Займища Барклай почти не проронил ни слова, лишь слушал, что говорят вокруг. С почти полным безразличием отнесся он к своему новому прозвищу — теперь его не называли иначе как Болтай-да-и-Только. А поздними вечерами, когда большинство солдат и офицеров отходило ко сну, он садился за письма жене. «Милая моя Хелен, — писал он в такие минуты. — У меня нет более душевных сил выносить всеобщее враждебное настроение. Нервы мои совершенно расстроены. Ты не представляешь, как я мечтаю сейчас оказаться дома с тобой и детьми, подальше от войны и интриг… Все говорят, что я сдал Смоленск, что я изменник. Но я не мог поступить иначе — в противном случае, мы потеряли бы армию. Государь доверил мне ее и я делаю все возможное, чтобы ее сохранить. Мне горько, от того, что очень немногие это понимают. Но я должен держаться — негоже главнокомандующему унывать. Я люблю тебя, мой ангел, и с нетерпением жду нашей встречи. Поцелуй за меня Макса и девочек». Не все эти письма Барклай отправлял, но даже в случае, когда письмо сжигалось в огне костра или отправлялось во внутренний карман, ему становилось немного легче. А через пару дней он перестал быть главнокомандующим — приехал Кутузов. Назначение нового командующего было встречено с восторгом. — Приехал Кутузов бить французов! — радостно восклицали солдаты. — А нашему немцу дадим коленкой под зад! — неизменно добавлял кто-нибудь. Масла в огонь всеобщей эйфории подлил и сам Кутузов, который, едва приехав, построил солдат и офицеров, оглядел их и громко спросил: — И как же с такими молодцами можно отступать? Вскоре стало очевидно, что готовится генеральное сражение. Офицеры надели чистое белье, солдаты — чистые рубахи. В тот вечер было необычайно тихо, не слышалось ни единого выстрела, не доносился гром снарядов — словно и не было никакой войны. В остывающем воздухе плавал пьянящий аромат выгоревшей травы и полевых цветов. Солдаты на позициях негромко переговаривались, кто-то молился, кто-то предлагал соседу чарку перед боем, но от подобного предложения все зачастую отказывались. Небо сделалось темно-голубым, лишь кое-где его прорезали розоватые полоски заката, а с запада уже наползала густая синева. Барклай, его адъютант Левенштерн и присоединившийся к ним генерал Кутайсов остановились в одной из изб. Левенштерн пребывал в странном радостном возбуждении, Кутайсов тоже был весел, пил с Левенштерном вино, но выпивал несравненно больше. Они вдвоем играли в карты и часто смеялись каким-то шуткам, которые то и дело отпускал Кутайсов. Барклай устроился поодаль, за столом. Он не боялся предстоящего сражения — сколько их уже было за его плечами? Он вообще практически не чувствовал ничего, кроме огромной усталости. В который раз за этот вечер он ловил себя на мысли, что был бы совсем не против, если бы его завтра нашла вражеская пуля, штык или снаряд. По крайней мере, так он погибнет героем — отдаст жизнь за Отечество, и, возможно, сможет восстановить свое доброе имя в глазах общества. Однако сразу за этим он думал: что же будет с Хелен и детьми? Они останутся совсем одни. С этими мыслями он начал очередное письмо домой. Он долго не мог написать ни слова, затем, наконец, начал медленно выводить: «Милая моя, дорогая Хелена! Когда ты прочтешь эти строки, то меня уже не будет в живых. Мне жаль, что все так вышло, и жаль, что я не увижу, как растет Макс и что я не поведу под венец девочек. Я бы очень этого хотел. Но Бог судил иное. Не печалься обо мне и скажи детям, что я их очень любил. Скажи им, что все слухи обо мне — это неправда, я действительно пытался исполнить свой долг, но, видимо, не смог сделать этого до конца. После того, как ты получишь это письмо, держи по мне траур год, а затем, если сможешь, выходи за хорошего человека — я умер, но тебе не стоит хоронить себя. Знай — вы все мне очень дороги и я всем сердцем вас любил.

Твой Michael».

С трудом дописав последние строки, Барклай запечатал письмо и положил его во внутренний карман. Надо будет завтра сказать Левенштерну, — сейчас он уже уснул, — забрать это письмо, в случае чего, и отослать домой. Барклай потянулся и вышел на улицу. Вдохнул полной грудью прохладный, пахнущий цветами, воздух, взглянул вверх, на первые загоравшиеся звезды. — Не спится, Михаил Богданович? — раздался рядом голос Кутайсова. Барклай вздрогнул от неожиданности. — Да, вроде того. — Может, вина? — предложил он. — Легче станет. — Спасибо, но нет, — вежливо покачал головой Барклай, а про себя подумал: «Легче мне уже не станет». — Зря, — просто сказал Кутайсов и закурил. — Что вы за человек такой, Михаил Богданович… — Какой? — Барклай слегка заинтересовался и повернулся в сторону генерала. — Закрытый очень. В обществе так нельзя, оно этого не прощает. Вот вы, наверное, думаете — почему вас называют немцем? Мало, что ли, у нас офицеров с иностранными фамилиями? Беннигсен, Пфуль, Толь, Винцингероде… мне продолжать? — Благодарю, не стоит. Все так, но они не были главнокомандующими и не оставляли города. — Вы правы, но они и не настолько замкнуты. Уж простите меня, Михаил Богданович, но если бы вы были более открытым, то, может, все было бы не настолько плохо… — Возможно, но этого мы не узнаем. И вообще, быть может, завтра мы оба погибнем — так к чему все это? — Пожалуй, и правда ни к чему. Просто давно хотел это вам сказать. Вы хороший человек, мне за вас очень обидно. — История нас рассудит, — грустно улыбнулся Барклай. — Я не сержусь на вас. Идемте спать, Александр Иванович. И они оба скрылись в избе.