Ледяное сердце.

***

      В полузабытьи, мучаясь лихорадкой и болью – в Кенигсберг. Затем снова сборы и дорога. - Очень плохо, Михайло Богданыч? – спрашивал Бартоломей, с тревогой глядя на бледного, осунувшегося Барклая. Когда карета подскакивала на очередной кочке, раненый генерал болезненно морщился и прерывисто вздыхал. Бартоломей принимался шептать, что скоро они прибудут в госпиталь и врач обязательно поправит дело. Барклай на подобные заявления вымученно улыбался.       Несколько дней пути по заснеженным дорогам и вот, наконец, Мемель.       Первое, что сделал Барклай, как только расположился – послал за личным врачом. Ожидая его и стараясь не обращать внимания на тысячи маленьких игл, пронзавших руку, он размышлял о прошедшем сражении.

***

      Первая фактическая ничья в сражении лично с Наполеоном. Это, все-таки, что-то значит. До Эйлау все битвы, в которых участвовал сам Бонапарт, оканчивались печально. И вдруг – ничья. В предстоящей войне с французами, - а Барклай не сомневался, что она вскоре начнется, - появился небольшой шанс если не на победу, то точно не на поражение и очередной позорный мирный договор.       Ход мыслей прервало появление врача. Михаил Богданович неловко приподнялся и позволил Баталину осмотреть рану. Лекарь склонился над рукой, аккуратно ощупывал края раны, вызывая новую волну боли, иногда с сомнением качал головой. Затем попросил Барклая пошевелить пальцами. Бесполезно: перебитая рука почти не действовала, исполнить просьбу оказалось невозможно. - Что думаете, Михаил Александрович? – тихо и спокойно спросил Барклай, вновь откидываясь на подушки и осторожно вытягивая руку. Врач замялся, но все-таки ответил: - Положение очень серьезное, Михаил Богданович. Перелом, кость раздроблена. Я вряд ли смогу провести операцию, посему пока что будем уповать на компрессы. Барклай коротко кивнул. Быть может, компрессы действительно помогут. Вопрос в другом: как можно воевать такой рукой? Восстановится ли она? Этими мыслями он поделился с врачом. Баталин был предельно честен – пока ничего не известно.

***

      Потянулись тоскливые однообразные недели. Одна радость – приехала жена с сыном и воспитанницей. Рука все так же нестерпимо ныла, заставляя Барклая часто просыпаться среди ночи и лишая сна. Вскоре после Баталина прибыл хирург-немец и безапелляционно заявил: необходима ампутация. Михаил Богданович никогда не терял присутствия духа: ни при штурме Очакова, ни при подавлении восстания в Вильно, ни при последнем, Прейсиш-Эйлау. Но, услышав об ампутации, он впервые испугался, а когда пришел в себя, наотрез отказался проводить операцию, несмотря на бесполезность компрессов и примочек. Дни казались бесконечными, безделье угнетало. Барклай начал пробовать делать все левой рукой, игнорируя неудачи и получая поддержку семьи. Вечерами, оставаясь с мужем наедине, Елена Ивановна садилась рядом, обнимала его и говорила, что все обязательно обойдется, а она восхищается его выдержкой и всегда будет рядом. Барклай молча прижимался щекой к ее плечу, закрывал глаза и ласково гладил ее руку. Они сидели так до тех пор, пока не догорала последняя свеча. Неожиданно для всех в один из таких вечеров прискакал Бартоломей. Он тяжело дышал, но на щеках его играл полный радости румянец, какой бывает только у людей крайне счастливых. - Михайло Богданыч! Принёс! - прокричал адъютант, поднимаясь в комнату, где сидели супруги. Елена Ивановна поспешила открыть гостю дверь. - Принёс! - повторил Бартоломей, позабыв весь военный этикет. Снимая одной рукой шляпу, он протянул Барклаю развёрнутую депешу. Лицо Михаила Богдановича приняло выражение самой глубокой серьёзности, однако через секунду он улыбался так же радостно, как и его адъютант. - Поздравляю Вас, Елена Ивановна! - сказал Барклай, сворачивая депешу обратно. - Ваш муж теперь генерал-лейтенант!

***

      Прошло больше двух месяцев. Постепенно удлинялись дни, по-весеннему пригревало солнце, в раскрытое окно врывалось веселое щебетание птиц. Зима ушла, оставив после себя лишь подтаявшие островки серого снега и капель. А рана Барклая все не заживала. Немецкий врач все настойчивее говорил об ампутации, но генерал был непреклонен.

***

      В то же время газеты сообщали о визите императора, решившего укрепить дружбу с прусским королем и упрочить союз двух государств. Барклай находил действия Александра вполне разумными: значит, государь тоже прекрасно понимает неизбежность скорой войны и не желает повторения Аустерлица. Но переживания по поводу невозможности сражаться вместе со всеми и ежедневное внутреннее беспокойство о своем состоянии заставили Барклая почти забыть и о царе, и о его намерениях.       Все изменилось, когда теплым мартовским днем в комнату Барклая явилась жена, имевшая крайне взволнованный вид. - Что случилось? – мягко спросил Михаил Богданович, откладывая труд по фортификации. - Прибыл лекарь… - И это не Михаил Александрович и не любитель ампутаций? – улыбнулся он. - Верно. Кажется… кажется, он от самого императора. Барклай удивился. Царю интересна судьба одного из многих генералов, скромного командира егерей? Хорошо. Он ограничился ободряющим кивком и просьбой позвать таинственного доктора. И вот уже он с интересом разглядывал мужчину лет сорока в темном сюртуке и с рыжей бородкой. В руке неожиданный гость держал саквояж. - Здравствуйте, Михаил Богданович, - с едва заметным акцентом начал лекарь. Барклай встал, поприветствовал его в ответ и поинтересовался, с кем имеет честь. - Лейб-медик Его Императорского Величества Джеймс Виллие. Я слышал, и теперь убеждаюсь: вы были ранены, - Виллие взглядом указал на перевязь. – Император наслышан о ваших подвигах в последней битве. Узнав, что вы получили ранение, он прислал меня. - Прошу передать Его Величеству мою благодарность, но, уверен, есть люди, более нуждающиеся в помощи, - ответил Барклай. В самом деле, рана не так страшна, что бы ни утверждал Баталин, они вполне могли обойтись своими силами. Виллие заверил, что непременно передаст слова генерала государю, и осведомился о самочувствии раненого. Барклай спокойно отвечал, что чувствует себя вполне сносно и доктору не стоит утруждать себя. Тем не менее, Виллие настоял на осмотре. - Как давно вы получили ранение? – серьезно спросил он после того, как закончил. - Девять недель назад. - Заметно. Михаил Богданович, вы понимаете, что необходима срочная операция? Барклай оставался внешне спокоен, хотя сердце болезненно сжалось. Если отнимут руку – можно сразу подавать в отставку. Эти месяцы вне армии дались ему тяжело, а что будет, если придется провести так всю оставшуюся жизнь? - Вы предлагаете ампутировать руку? Позвольте с вами не согласиться! – Барклай даже привстал на постели от возмущения. - Нет, что вы! – поспешно заговорил доктор. – Ваши кости раздроблены. - Мне это известно. - Я хочу попробовать удалить осколки и спасти вашу руку. В противном случае вам предстоит ампутация. - Как скоро вы сможете сделать это? - Время уходит, если вы позволите, я хотел бы начать прямо сейчас. Барклай незамедлительно согласился. Значит, есть шанс не покидать войска. Тогда пусть лейб-медик сделает все, что в его силах. - Замечательно. Ваш врач сейчас дома? Мне понадобится помощь. - К сожалению, нет. Виллие разочарованно вздохнул, но тут же нашел иной выход. - Меня проводили к вам ваша супруга и ваша дочь. Барклай не стал разуверять доктора, что дочери у него нет, только племянница, и поинтересовался: смогут ли они заменить Баталина? В итоге, выяснив, что ничего сложного от дам не потребуется, они спросили их согласия. Елена Ивановна и юная Лина, не сомневаясь ни секунды, выразили горячую готовность помочь.       Попросив дам принести теплую воду и полотенца, Виллие еще раз осмотрел рану. Затем, вымыв руки и обработав рану, сделал первый надрез. Минуты тянулись медленно, количество окровавленной корпии и полотенец на столе увеличивалось, Елена Ивановна и Лина не успевали менять воду, иногда хирург просил кого-то из них держать руку Барклая или вытирать кровь. Превозмогая приступы дурноты, они молча выполняли все требования. Изредка они спрашивали Михаила Богдановича о его самочувствии. Барклай лежал, запрокинув голову и прикрыв глаза, на все вопросы отвечая еле слышным шепотом. Стараясь ничем не показать, как ему больно, он едва заметно улыбался и говорил, что все в порядке. Виллие же пинцетом извлекал из изувеченной руки костные осколки. - Потерпите, дядя, - дрожащим голосом просила Лина. Она вновь вытирала кровь и была очень бледна. - Мне совсем не больно, Лина.       Наконец, все было кончено. Виллие удалил свыше тридцати обломков кости, туго перевязал руку. - Благодарю вас за помощь, - он слегка поклонился Лине и Елене Ивановне. – Не каждый день встретишь таких мужественных дам. - Скажите, доктор, с ним все будет в порядке? – с тревогой спросила супруга, кивнув на бледного измученного мужа. - Все обошлось. Рука восстановится, хотя и не будет действовать так же хорошо, как раньше, но со службой в армии прощаться рано. А сейчас необходим покой. - Благодарю, - сказал Барклай. – Простите, что не могу вас проводить. - И думать не смейте! Отдыхайте. До свидания, Михаил Богданович, поправляйтесь. Отправив Лиину проводить лекаря, Елена Ивановна села у постели мужа, положив руку на его холодный белый лоб. - Ты молодец. Барклай не произнес ни слова, лишь накрыл ладонь жены своей.

***

Вновь день сменялся днем, возвращение в армию предстояло не скоро, а Барклай медленно, но верно шел на поправку. Рука все так же болела, но теперь Михаил Богданович переносил это намного спокойнее: исчез страх остаться одноруким калекой, впереди было продолжение службы, а рядом – семья, готовая утешить и поддержать. Днем Барклай совершенствовал познания в ратном деле, продолжал улучшать владение левой рукой, прогуливался в сопровождении сына, племянницы или Баталина. Вечерами же семья собиралась в его комнате и вела неспешные беседы; нередко юный Магнус горячо спорил с отцом на военные темы. Случались и литературные вечера. - Что читаем в этот раз? – с ласковой улыбкой спрашивал Барклай, поправляя перевязь. Лина приносила большой в темном переплете том Вольтера, усаживалась подле Магнуса и дяди и принималась за чтение. Ровно горели свечи, отбрасывая на стены большие серые тени, на горизонте розовела последняя закатная полоса, веселая птичья трель смешивалась с отдаленным людским говором, а весенний ветерок приносил с собой приятную свежесть и покой. Все было хорошо. В тот день Барклай, Магнус и явившийся навестить своего подопечного Баталин были настолько заняты чтением, что не сразу обернулись на скрип открывшейся двери. Наконец, Михаил Богданович оглянулся – и не поверил своим глазам. В темном парадном мундире, с орденами на груди, слегка растрепавшимися светлыми кудрями, казавшийся очень высоким и великим, перед ним стоял император. - Генерал Барклай-де-Толли? – спросил Александр, подходя ближе. Голос его казался громоподобным, едва ли не гласом свыше. Пораженные Магнус и Баталин встали со своих мест, приветствуя государя. Стал подниматься и Барклай, но царь положил руку на его плечо и сказал: - Не беспокойтесь, Михаил Богданович. Господин Виллие доложил мне о проведенной операции. После нее прошло совсем мало времени, посему не утруждайте себя, я понимаю. - Да, Ваше Величество, - только и ответил Барклай, продолжая с плохо скрываемым удивлением смотреть на Александра. – Прошу, присаживайтесь. Император опустился в кресло, любезно предоставленное Баталиным, с любопытством взглянул на Барклая и остальных. - Рад, что ваша семья делит с вами вашу долю. Позвольте поинтересоваться, кто этот юноша и этот господин? Барклай коротко представил сына и доктора, спросив, не стесняют ли они Его Величество. Александр заверил, что все в порядке и справился о здоровье храброго генерала, прибавив восхищение его мужеством во время операции. - Благодарю, Ваше Величество, я чувствую себя отлично. И, если от меня сей же час требуется помощь Отечеству – я готов. Император склонил голову набок и испытующе взглянул на Барклая, прищурившись. Верный слуга Отечества, смелый, рассудительный, говорят, предельно честный. Такие люди нужны государству. - Ваш настрой вызывает уважение, но пока не нужно. Здоровым вы будете более полезны Отчизне и мне, нежели полубольным. Но вы затронули интересную тему. Я слышал о Прейсиш-Эйлау и о ваших подвигах, также я выслушал множество докладов. Но мне интересно ваше мнение, как непосредственного участника событий. Барклай приступил к изложению мыслей, которыми хотел поделиться с кем-либо долгое время. Неспешно и обстоятельно, постепенно увлекаясь все больше, он в деталях рассказывал государю о диспозициях, положениях войск обеих сторон, действиях генералов и общем ходе сражения, скромно замалчивая свою роль и превознося остальных. Когда деталей оказалось недостаточно, Барклай начал использовать в качестве наглядного пособия все, что было на столе. Перья, пресс-папье, книги, чернильница и даже подсвечники – все иллюстрировало картину битвы. Император подался вперед, понимающе кивал, иногда хмурился, переспрашивал, несколько раз двигал предметы по столешнице, уверяя, что такая позиция была бы выгоднее. Барклай мягко отвергал подобное положение вещей. Похоже, и он, и Александр абсолютно перестали замечать происходящее. Демонстрация сражения заняла чуть больше часа и, наконец, Барклай окончил рассказ. - Что ж, - начал Александр, вновь откидываясь в кресле. – Я вижу, вы человек большого ума и прекрасно разбираетесь в военном искусстве. Я считаю, что во многом именно благодаря вам, хотя вы и утверждаете обратное, в этой битве нет ни победителей, ни проигравших. Ваши труды должны быть вознаграждены. Я награждаю вас орденами Святой Анны первого класса и Святого Владимира второго класса. А четвёртому егерскому - серебряные трубы. - Благодарю, Ваше Величество! - И еще кое-что. Нет ли у вас в чем нужды, Михаил Богданович? - прибавил государь. Барклай поднялся, и, глядя императору прямо в глаза, твердо произнес: - Благодарю вас, Ваше Величество, я ни в чем не нуждаюсь. Из-за ширмы, за которой все это время находилась Елена Ивановна, послышался звук бьющейся посуды. Александр встал с кресла. - Надеюсь, Михаил Богданович, что вы... скоро поправитесь.

***

      Вскоре Александр, простившись со всеми, покинул дом Барклая. Едва император вышел, из-за ширмы показалась раздосадованная Елена Ивановна. - Значит, ни в чем не нуждаешься? – тихо проговорила она, обращаясь к мужу. Магнус и Баталин, прекрасно понимая, что последует за этой репликой, не сговариваясь, оставили супругов наедине. - Да. - Ответил Михаил Богданович, спокойно глядя на жену снизу вверх. - Хорошо. Но позволь напомнить, Михаил: кто занял у брата, чтобы уехать из Мемеля? Она смотрела Барклаю в глаза, надеясь, что он смутится, отведет взгляд и, быть может, одумается. - Я. – Все так же невозмутимо подтвердил он. - Ты понимаешь, что натворил? - Ничего страшного не произошло. Скоро я получу деньги от брата, и, в конце концов, отныне я генерал-лейтенант. Уверен, теперь моего жалованья хватит на всё. Елена Ивановна обреченно вздохнула и опустилась на свободный стул рядом с мужем. - И почему ты такой скромный? - тихо спросила она, обнимая Михаила Богдановича.