Учителя

Обычно, когда у школьников спрашивают, каким, по их мнению, должен быть хороший учитель, первым делом они отвечают: – С чувством юмора! Потом уже идет знакомое: добрый, хорошо знающий свой предмет, не старый… и т. д. То есть мы можем сказать, что у Людвига, на самом-то деле, шанс был. Не старый? Не старый. Добрый? Где-нибудь глубоко в душе, конечно же, добрый, ведь в каждом из нас, в конце концов, есть частичка света. Людвиг просто ее успешно упустил из виду. А вот насчет чувства юмора… Как мы уже упоминали, обычно очень трудно шутить с таким суровым лицом, как у Людвига. Получается, что многие беды Байльшмидта были из-за выражения его лица. Однако, если бы мы принялись разбирать это лицо по деталям: от суровых голубых глаз до тонкого, красиво очерченного рта – мы бы нашли его весьма привлекательным мужчиной. Но многим, конечно, было не до этого – ученики во время разговора с ним стыдливо опускали глаза, а учителя не опускали, но стремились удерживать взгляд на его лице не больше нескольких секунд. Ну, что делать, Людвиг именно благодаря своим стараниям заработал такое отношение к себе, поэтому винить здесь, кроме самого немца, было некого. День уже давно перестал начинаться с такого знакомого «Людвиг Бертольдович…», что, с одной стороны, было неплохо, и можно было бы сказать спасибо за это Брагинскому. – А медведь вчера… – рвалось со всех уст по утрам, и Байльшмидт где-то у себя в уголке недовольно поджимал губы. Тут он готов был признать, что Брагинский, хоть Людвиг и не видел, как тот преподает, больше подходит на кандидатуру хорошего учителя по мнению тех же школьников. Взять хотя бы взгляд – доброжелательный, даже иногда ласковый. Порой Иван даже казался простоватым, что, может быть, и способствовало его популярности. Однако больше ничего особенного, казалось Людвигу, в Брагинском нет. Так отчего же почти вся школа продолжала от него чуть ли не с ума сходить? Байльшмидт в последнее время чаще стал задаваться этим вопросом. Когда наконец у него выдалась свободная минутка (был это понедельник, холодный и угрюмый день), Людвиг поспешил заявить Ивану о своем недовольстве по поводу недавних розовых гостей в его доме – Адама и Евы, розовых лягушек-альбиносов, нарушивших покой на его журнальном столике. Брагинский лишь рассмеялся, видя, с каким грозным лицом Людвиг говорит ему о лягушках, и, действительно, выглядел Байльшмидт довольно-таки забавно. – У вас, Людвиг, очень любознательный брат, – сказал Иван, поправляя на шее шарф. – Так я не видел ничего плохого в том, чтобы он хоть раз понаблюдал за Xenopus laevis. – За кем понаблюдал?.. Брагинский рассмеялся: – Это самые обычные шпорцевые лягушки. В конце концов, Гилберт мне сказал, что у него никогда не было домашних питомцев. – У нас был печальный опыт, – сказал Людвиг. – Поэтому я не разрешаю ему никого заводить. Но лягушки! – не выдержал он. – Очень глупо с вашей стороны, знаете ли... Я надеюсь, такого больше не повторится? – Почему же глупо? – спросил Иван совершенно серьезно. Людвиг возмущенно сжал кулаки. – Я не собираюсь вам здесь читать нотации по этому поводу, но достаточно того, что вы дали их моему брату. – Тем самым острым взглядом буравчиков-глаз Байльшмидт пронзил напоследок Ивана, и вышел из кабинета. – Преподы ссорятся, – шептался тем временем народ за партами, заинтересованно разглядывая приунывшего Ивана. Брагинский был расстроен таким поворотом событий. Снискать расположение учеников у него успешно получалось, но вот снискать расположение Людвига, казалось, никогда не получится. Иван был собой, и люди к нему тянулись, Байльшмидт же в последнее время был собой лишь наполовину – на ту половину, которая отвечает за любовь к брату и профессионализм в работе учителем физкультуры. Да, с истинным профессионализмом Людвиг гонял по стадиону несчастных школьников, с истинным профессионализмом готовил к соревнованиям и ставил двойки. В последнем же Людвиг был вообще мастер. Ну а вторая половина была искусственно выращенной на зависти и одиночестве. Брагинский, как бы ни был прост, начал это подозревать и загрустил всей своей широкой доброй душой, хотя Байльшмидт об этом даже не догадывался. На перемене между четвертым и пятым уроком Иван, вернувшись из учительской, снова обнаружил на столе шоколад и пристально оглядел весь класс. – У меня скоро дома уже целый склад будет, – сказал он вместе с прозвеневшим звонком и взял плитку в руки. – Я, видимо, никогда так и не узнаю, кто у нас такой щедрый, да? Партизаны, как всегда, стоически молчали, силясь не улыбаться. – Лучше бы дарили шоколадки не мне, а вашему физруку. Я и так уже добрый и растроганный дальше некуда, – улыбнулся Иван. – Вот физрук у вас хмурый всегда какой-то, недружелюбный. – Ему страшно дарить! – выкрикнул кто-то с задних парт. – Бегать заставит! И правда, зачем рисковать?

***

– Слышьте, медведь вчера нам фильм показывал… – Медведь-то нас вчера пожалел… – Мы у медведя чай пили, прикиньте! – Ребят, а можно в ваш класс, мы тоже хотим к медведю! Людвиг в негодовании ходил по спортзалу. Все эти реплики на протяжении двух месяцев кашей смешивались у него в голове – мучительно было смотреть на беззаботных школьников, на их веселые улыбки и знать, что все они сейчас обсуждают Брагинского. Людвиг одновременно был раздражен и заинтригован. Что же Иван там такое рассказывает, что все потом такие счастливые? Чай Брагинский с ними пьет? Кормит булками, чтоб на уроках тише сидели? Нет, это ни в какие ворота тогда не лезет! С учениками необходимо держаться строже и не панибратствовать. В этом Людвиг, может быть, был прав и сам соблюдал это правило, но, как мы можем заметить, он в этом чересчур преуспел. В голову закралась шальная мысль, что, возможно, Брагинский им пятерки в журнал лепит, чтобы те на следующий день с восторгом рассказывали о том, какой он замечательный учитель. Но тут Людвиг осекся. Подростки таким заниматься не будут, а Иван на вид ну очень уж честный. Так что Людвиг продолжал гадать. Не достигнув никакого результата в своих размышлениях, Байльшмидт поначалу совсем не думал заявляться к Брагинскому на урок, но вышло все как-то само… В этот первый снежный ноябрьский день, когда первоклассники, восторженно вскрикивая от радости, липли к холодным оконным стеклам и глядели на падающие с неба снежинки, когда учительницы ходили по школе и мерзли, укутываясь в платки и шали, у Людвига выдался свободный урок. Успев до окончания перемены заполнить журнал, Байльшмидт отправился в кабинет номер восемнадцать – то есть в ненавистный кабинет биологии, – чтобы вручить журнал Брагинскому. Урок должен был начаться у седьмого «в», где как раз-таки и учился Гилберт, что, собственно, подбавило масла в огонь. Людвиг думал. Стремительно проносились в голове мысли. Использовать такое удачное окно с умом, то есть пойти поесть, написать заявку на соревнования, разобраться с новым инвентарем или сесть за последнюю свободную парту под предлогом «я пришел понаблюдать за братом» и побывать, наконец, у Брагинского на уроке?.. Мудрость боролась с любопытством, и, как это всегда бывает, победило любопытство. Нет, он, в конце концов, может послушать недолго, минут двадцать, а потом уйти. Ничего страшного, ведь так? Брагинский принял предложение посидеть у него на уроке с доброжелательной улыбкой и похвалил Байльшмидта за то, что тот так тревожится за Гилберта, хотя он и ведет себя на его уроках хорошо. Длилась перемена, поэтому в классе пока было всего лишь пять человек, однако и Людвиг, и Иван хорошо ощутили испуг и недоумение, исходящие от этих семиклассников. Вскоре стали подтягиваться и другие. Вошла в класс Наталья Арловская, стройная высокая девушка с умными и серьезными глазами, и поздоровалась с Брагинским, чуть покраснев и опустив взгляд. Когда же она заметила Людвига, то лишь недоуменно нахмурилась и села на свое место. Со звонком, когда все уже почти все расселись, в класс влетела Оля Черненко, а за ней Гилберт, и оба чуть не врезались в Брагинского, увидев за последней партой физрука. Определенно, этот урок обещал быть очень интересным. Гилберт, сев за третью парту вместе с Черненко, сразу почувствовал на себе взгляд Людвига, хотя тот лишь мимолетно на него посмотрел и погрузился пока что в свои мысли. Вообще, у всех создалось ощущение, что физрук буравит их своими водянистыми глазами. Один Иван был спокоен и улыбчив, как всегда. Кажется, на него взгляд Байльшмидта не действовал, и многих это даже обрадовало – остался хоть один человек, который в силах противостоять натиску физрука. Хотя на самом деле у Людвига была одна цель – такая большая, с шарфом и в толстенном теплом свитере. Кажется, Брагинский мерз не хуже пожилой Ларисы Михайловны, преподающей русский язык в этой школе. Людвиг про себя усмехнулся и приготовился слушать, сложив руки в замок и скептически поглядывая на Ивана. Потом, на следующий день, присутствовавшие на уроке ребята будут восторженно рассказывать о случившемся и не забудут упомянуть о том, как они стоически выдержали тяжелый взгляд физрука, но окажутся, конечно, неправы. Во-первых, взгляд скорее не тяжелый, а недоверчивый. Во-вторых, Людвига никто из них не интересовал, и все его внимание, как мы уже упомянули, было сосредоточено на Брагинском. Вскоре это заметил и Гилберт и, периодически поворачиваясь назад, начал издавать тихие смешки. А началось все, конечно же, с темы урока. Сначала вообще Людвиг решил, что над ним издеваются: все было нормально, шуток никаких Брагинский не рассказывал, говорил спокойно, обстоятельно. И ничего особенного. – …И в наше время многие ученые опровергают теорию Дарвина, но я не хочу забивать ваши головы большим количеством информации… – продолжал Брагинский, прохаживаясь по кабинету, периодически делая какие-то жесты руками. – Да нет, почему же, забивайте, – внезапно сказал Людвиг, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. – Очень интересно. Каждый в классе почувствовал, что между биологом и физруком намечается напряженное противостояние. Брагинский подвох понял и улыбнулся: – Хотите, Людвиг, я персонально для вас выделю время после уроков и расскажу обо всем, что вас интересует. Я всегда поощряю стремление получать знания. Кто-то не совсем сдержанно хихикнул. «Расскажу – не поверят», – думал чуть ли не каждый из присутствовавших учеников, готовясь запоминать не слова Брагинского о теории Дарвина, а его будущие перепалки с физруком.