Учителя

Наталья Арловская, староста класса и рассудительная умная девушка, влюбиться в учителя считала для себя просто уму непостижимым поступком. Чтобы она, прилежная ученица и отличница, еще и влюбилась – нет уж, увольте. Поэтому думала, что нежные, теплые ощущения, испытываемые ею при виде Брагинского, являются всего лишь легкой симпатией. Но видели ли вы когда-нибудь, чтобы, имея «легкую симпатию», человек краснел лишь при нечаянном взгляде, брошенном в его сторону тем самым предметом симпатии? Чтобы этот краснеющий человек каждые две недели подкладывал на учительский стол шоколад, зная, что субъект, его обнаруживший, по-доброму улыбнется, и от этой улыбки настроение будет прекрасным и теплым целый день? Когда Наташенька, наконец, признала, что Брагинский ей нравится, то и тогда упорно пыталась считать это лишь обычной симпатией к хорошему учителю. И продолжала класть шоколад. Но, кажется, это была обычная девичья влюбленность, как часто это случается в таком возрасте. Отчего-то хотелось привлекать внимание Ивана Дмитриевича, но при этом часто приходилось краснеть и опускать взгляд. Было очень приятно, когда он ее хвалил, чего Наташа старалась не показывать, однако даже невооруженным глазом можно было заметить, что Арловская в последнее время переменилась, и причина этому, конечно же, биолог. Ей нравилось, как он мягко улыбался и как мягко разговаривал – может быть и оттого, что ее родители так с ней никогда не разговаривали, не улыбались ей тепло и дружелюбно и редко хвалили. Брагинского очень трудно вывести из себя – это Наталья четко уяснила на одном из первых его уроков, когда Гилберт, еще тогда недоверчиво смотревший в его сторону, не мог успокоиться и все время пытался к нему придраться – тогда-то он, кстати, и сказал о своем недовольстве по поводу лягушек. Были, конечно, в Брагинском свои странности, к тому же, иногда его уроки были похожи на дружеские посиделки, и многим казались даже уютными. Но продолжавшийся сейчас урок никак уж нельзя было назвать уютным - обстановка складывалась напряженная. Людвиг, по-прежнему недоверчиво смотревший на Брагинского, был настроен недружелюбно, и отчего-то все хотел придраться к Ивану. Впрочем, что он и делал. – Можно, пожалуйста, громче, вас на последних партах не слышно. – Вы бы могли включить свет, Брагинский. Откройте, наконец, жалюзи, темно же. – Откройте, пожалуйста, дверь, у вас здесь очень душно. – Брагинский, очень непрофессионально с вашей стороны прощать забытое домашнее задание. – Может, вы и нас угостите чаем? И это только спустя двадцать напряженных минут. Людвиг, конечно, кое-где преувеличил: Брагинский глотнул из кружки только пару раз, и то на ходу, и больше не притрагивался к ней, да и в кабинете совсем не было душно. Народ в седьмом «в» был неглупый, все сразу поняли – физрук медведя недолюбливает, мягко говоря. К тому же, в Людвиге говорило стремление быть правильным. Свои замечания по поводу проведения урока Байльшмидт, конечно, мог бы высказать и после, но отчего-то удержаться было трудно, и немец поймал себя на мысли, что сейчас напоминает себе собственного брата. Гилберт тоже об этом подумал и усмехнулся. Оля Черненко взволнованно дергала его за рукав и спрашивала, что сегодня с физруком, на что Гилберт лишь пожимал плечами – оставалось только догадываться. Наташа, казалось, была безучастна, но в душе ее все трепетало. Иван Дмитриевич себя в обиду не даст, думала она. Сам Иван Дмитриевич, кажется, немного был выбит из колеи придирками Людвига. Это уже перебор, думал он, а Байльшмидт не прекращал за ним наблюдать, однако поспешных выводов не делал – оставалось еще целых двадцать минут до звонка, и Людвиг никак не намеревался уходить. Знал бы, что завтра все на него будут глядеть со смешками и улыбками, ушел бы сразу же.

***

Легким ветерком проходился шепот от парты к парте. Шуршали тетради, шушукались Гилберт с Олей, поочередно поворачиваясь назад. Чуть склонив голову, доделывала задания в тетради Наташа Арловская. Тихие смешки и мимолетные взгляды в сторону последней парты на среднем ряду. Вот она, настоящая школьная тишина, нарушаемая лишь тихим размеренным голосом Брагинского: – …Да как же вы не помните, я же в начале урока сказал – тупайи. Да, вот так, записывайте вот сюда… Так, ладно, теперь давайте седьмое. Это очень интересное задание, смотрите… Людвиг, понурив плечи и опустив голову, раздраженно вертел в руке ручку, пристально наблюдал за пальцем Ивана и не смел шевельнуться. – Кто закончил, мне на проверку, – повысил Брагинский тон и снова обратил глаза к Людвигу в тетрадь. – Вы только представьте себе, – продолжал он уже тихо, пытаясь обратить на себя внимание физрука, но тот и взгляда на него поднять не хотел, сурово глядя на печатные строчки, – это было двенадцать миллионов лет назад! А такое ощущение, что среди нас и сейчас можно обнаружить австралопитеков, настолько удивляют своей глупостью некоторые люди, не правда ли? – он неуверенно улыбнулся. Людвиг кивнул. Рядом постепенно росла стопка из тетрадок. Оля Черненко, которая в это время незаметно за ними наблюдала, услышав слова Ивана, поспешила рассказать об этом Гилберту. Как известно, у подростков обычно довольно-таки бурная реакция на смешные события, и если это всего лишь что-то забавное, то они начинают безудержно хохотать, особенно, юноши. Так вот сейчас было примерно так же: Оля и Гилберт пытались как можно тише смеяться, однако выходило это с трудом. Грех было и не улыбнуться, ведь картина складывалась интереснейшим образом: учитель и ученик, внимательный биолог и суровый физрук, сидели за одной партой и обсуждали (если можно это назвать обсуждением) характеристику древнейших людей. А началось это все с того, что Брагинский нашел решение проблемы в лице придирчивого физрука, и сразу же поспешил это решение огласить: – Пожалуй, с теоретической частью закончено. Как ни тяжело мне это говорить, но достаем печатные тетради. Тихо, не возмущайтесь, они помогут вам в конце четверти, когда я буду выставлять оценки. Ну, а сейчас будем закреплять, – он посмотрел на Людвига и улыбнулся. – Не беспокойтесь, Людвиг, я дам вам свою тетрадь, и мы с вами вдвоем тоже закрепим материал. Вот так вот: быть наравне с учениками значит не только не смотреть на них свысока, но еще и преодолевать, так сказать, все тяготы школьной жизни вмести с ними. Однако Байльшмидт так уж рьяно не стремился быть наравне с учениками, да и не дело это – физруку на биологии в тетрадке задания делать. Впрочем, Людвиг больше опешил, нежели возмутился, и подумал было, что это шутка, но когда Иван подсел к нему вместе с ручкой и тетрадью, сомнения постепенно улетучились. «Вы ничего не перепутали?» – так и читалось в его глазах, и Брагинский спросил: – Вы что-то имеете против? Еще пятнадцать минут, мы успеем. – Конечно, имею! Мало того, что вы ведете урок не как подобает, попиваете чай и жалеете учеников, так еще и мне, учителю физкультуры… – Да что вам эти задания, Людвиг, – вдруг перебил его Иван, слегка раздражаясь. – Вспомните то, что изучали, это полезно. Или вы хотите, чтобы я вас выгнал? – вдруг громко сказал Брагинский, и все моментально подняли головы в их сторону. – Тогда будете в моих глазах иметь плохой статус. Воцарилось напряженное молчание. Людвиг удивленно посмотрел на Брагинского – такого он, конечно, не ожидал. Очень уж странно это звучало из вечно улыбающихся уст Ивана. Байльшмидт нахмурился. Нет, ну каков нахал! И как выразился-то некрасиво – «выгнал»! Людвиг хотел было возразить, но осекся. Очень умно, признал он, было так сказать и следить за тем, как он краснеет. Вот какой, этот медведь, хитрый оказался, что удивились даже все присутствующие. Байльшмидт стремительно решал, как же ему поступить и что же такое сказать, чтобы не пасть в глазах этих заинтригованных семиклассников. Он, в конце концов, мужчина взрослый. Учитель. Захотел – ушел, что ему от этого? Однако, если покинуть кабинет ему предложили, будто он нашкодивший шестнадцатилетний пацан, то тут уж нужно учитывать то, что Людвиг совсем не пацан, и что неприятно бы было потом появляться у людей на глазах. Уважать перестанут (или просто бояться), мол, биолог вчера физрука выгнал с урока… Ужас просто, нет, он точно не уйдет. Но была и другая сторона медали: остаться, значит – о, это ужасное слово! – подчиниться! Это же скрытое принуждение! Нет, Брагинский определенно странный, раз ему так легко даются такие заявления. Людвиг, сконфуженный и раздраженный одновременно, все-таки пододвинул к себе тетрадку и взял ручку. В душе снова что-то росло, какой-то непонятный коктейль из возмущения, досады и смущения. Западня какая-то, ей богу!

***

– … А потом он ему начал объяснять че-то там про австралопитеков, точно не помню, но физрук сидел весь красный, видать, прибить медведя хотел! Ты бы это видел, я чуть ли не в голос ржал! – Это я посмеюсь, когда ты будешь мне сегодня зачет по отжиманиям сдавать! – сказал Людвиг, выходя из тренерской, при этом громко хлопнув дверью. – Звонок был, в спортзал все быстро! Кучка перепуганных его внезапным появлением подростков стремительно шмыгнула в спортзал и сразу же выстроилась по линии. Все смотрели, как Людвиг закрывает мужскую раздевалку, и как затем стремительно приближается его грозная фигура с не менее грозным лицом и журналом в руке – признак надвигающейся беды. Бедняги, казалось, готовы были дрожать. Со вчерашнего дня Людвиг так и не выместил накопившуюся злобу, и очень трудно было удерживать ее сейчас, глядя на тех самых школьников, что вчера сидели на пятом уроке биологии и наблюдали, как Брагинский над ним издевается. Да, Людвиг счел это самой настоящей издевкой, и это можно ему простить. Человек, который грозился выгнать его, физрука, из класса, теперь казался ему хитрым и подлым, хотя это было и не так. Несмотря на то, что ожидаемой перепалки на уроке не случилось, новость о вчерашнем пассаже распространилась с невероятной скоростью, и уже утром на Людвига смотрели косо и ученики, и учителя. Гилберт же до этого целый вечер ходил по квартире в самом веселом расположении духа и постоянно его подкалывал. Пришлось стерпеть. В один момент Байльшмидт-младший даже сочувственно похлопал его по плечу, при этом сказав: – С кем не бывает, Людка. Медведь ведь добрый, тем более, всем показалось, что он хотел с тобой подружиться, а ты!.. – тут он задумался. – Ты сам, кстати, нарвался, педант хренов. Не, ну это ж надо так облажаться… Ха, зато знаешь теперь, кто такие тупайи! И дальше это его искреннее сочувствие куда-то улетело и больше не возвращалось. Едкая ухмылка, очередные дурацкие шуточки, и легкий подзатыльник за неприличные слова. Людвиг, конечно, рассудил вчера, что гонять сегодня никого не будет – нельзя отыгрываться на бедных детях, говорил ему разум. Но это было вчера. Устроив скорую перекличку, Байльшмидт заложил руки за спину и угрожающе встал напротив строя. То задумчиво разглядывал свои шнурки, то перекатывался с пятки на носок, поглядывая на всех исподлобья. Гилберт смотрел на него опасливо, Оленька Черненко вжимала головку в плечи, и, держа спину как всегда ровно, сидела Наташа Арловская на скамейке и читала книгу, поскольку у нее было освобождение. Кто-то испуганно опускал глаза, жалея, что вчера не сдержал очередной смешок в сторону физрука. В общем, Людвиг решил никого не щадить, даже тех, кто не был на том злосчастном уроке. – Бегом по залу, марш! – скомандовал он и повертел в руках свисток. Людвиг очень любил такое чудесное упражнение, когда нужно бегать по залу и разворачиваться и бежать в другую сторону по команде свистка. Один раз просвистел – развернулись и побежали обратно, два раза – крутанулись вокруг своей оси. И вот так без остановок, пока не скажут: "Стоп". Людвиг ближайшие десять минут говорить не собирался – свистел с интервалом в три-четыре секунды, поэтому не успевали некоторые развернуться и ринутся обратно, как снова раздавался свисток. Туда-сюда, туда-сюда, пока не споткнешься о собственные ноги. Спорт – это, в конце концов, святое!

***

Иван на следующий день понял, что переусердствовал. И снова загрустил. Ну, в конце концов, он просто хотел Людвига чуть-чуть усмирить. Еще хотел с ним подружиться, потому что ему казалось, что этот черствый русский немец очень одинок, хотя у него и есть младший брат. И еще потому, что ему Людвиг нравился: его напускная суровость, забавные, как казалось Ивану, буравчики-глаза и вечная сдержанность привлекали к себе внимание. Хотелось поглядеть на того внутреннего добряка-немца, что сидит где-то глубоко у него в душе и ждет, пока его кто-нибудь высвободит. Брагинский, признаться, сам не понял, как так вышло, что он предъявил Людвигу такой ультиматум. И главное, как просто у него это получилось – взял и сказал, не колеблясь. Ну, так и быть, чуть-чуть он разозлился – больно Байльшмидт был о себе высокого мнения. Однако, когда Иван стал ему объяснять материал, вышло все немного не так, как он хотел. Брагинскому показалось, что это должно быть очень забавно, и что, собственно, плохого в том, чтобы вспомнить забытое или даже узнать что-то новое? На этой печальной ноте Брагинский остановился и подумал, что перед Людвигом обязательно стоит извиниться, ибо нельзя так все оставлять. Тем более, он уже догадался, на ком Байльшмидт выместит свою злобу, а поскольку совесть у него была, решил, что детей по собственной вине мучить не допустит. Не знал Брагинский, что Людвиг уже творит свой произвол на уроках физкультуры, и наивно полагал, что устроить все удастся путем разговоров за стаканом чая и булочкой в школьной столовой. Байльшмидт же понял, что это все так просто не оставит, и даже не мыслил о мирных переговорах.