Учителя

Утро. Квартира Людвига Байльшмидта. Сам Людвиг. И зеркало. Собственное отражение смотрело на него с подозрением. Людвиг пригладил волосы. Повернулся боком, выпятил грудь и посмотрел на себя, чуть нахмурившись: мол, важным занятием сейчас занимается, себя оценивает. Он, конечно же, неплох. Очень неплох. Широкие плечи, сильные руки… Людвиг напряг мышцы. Да, бицепсы, несомненно, великолепны. Идеальная форма. Твердые, крепкие, кто откажется такие потрогать? Людвиг повернулся к зеркалу лицом. Посмотрел себе же в глаза. Легонько улыбнулся, затем снова нахмурился. И улыбка, несомненно, привлекает к себе внимание. Волосы чуть ли не златые, разве что не кудри. Кожа светлая такая, видно, что солнца человеку не хватает, причем, и в прямом, и в переносном смысле. Людвиг, конечно, с этим бы не согласился – всего ему достаточно. Ну чем не Аполлон, скажите же? Хотя, скорее уж Нарцисс. Байльшмидт задумчиво оглядел свои ноги – разве каждый сможет похвастаться такими икрами? Вот Брагинский точно не сможет, в этом Людвиг был уверен. Вообще, ничем таким, что есть у Людвига, Иван похвалиться не сумеет. Конечно, в чем-то Байльшмидт был прав: ни суровости, ни безжалостности в Брагинском определенно не найдется. Руки на поясе, ноги широко расставлены, взгляд неумолим и тверд, как всегда – вот в таком положении перед зеркалом застал его Гилберт, вошедший в это время в комнату. – Слышь, Людвиг, мне тут на… Людвиг? – Гилберт в удивлении посмотрел на брата. Байльшмидт-старший, точно кипятком ошпаренный, отскочил от зеркала и сразу весь покраснел и стушевался. Затем отошел к окну и кашлянул в кулак, будто застали за неприличным занятием. Гилберт на мгновение замер, но затем на лице его стала появляться едкая ухмылка. – Ха-ха, спалился! – крикнул он, показывая на него пальцем и начиная хохотать. – Ну даешь, что, засомневался в себе? Да красавчик, красавчик, не беспокойся! У-у-у, Людвиг Байльшмидт, тиран-физрук, неприлично такими вещами заниматься! Хохотал бы, наверное, Гилберт долго и безудержно, если бы Людвиг наконец не взял себя в руки и, освободившись от растерянности, холодно не спросил: – Тебе, кажется, что-то нужно было? Гилберт от смеха все еще не оправился и начал говорить, чуть ли не утирая слезы: – У-у-у, ну даешь, блин, Людвиг… Редко от тебя такое увидишь, я прямо не ожидал… Че засуетился-то так? Людвиг раздраженно вздохнул: – Все-таки ты что-то хотел. – Я из-за тебя забыл, красотка, блин, – все еще хихикая, сказал Гилберт. – Ладно, проехали. Деньги мне нужны. Ну да, что же еще можно было от него ожидать? – Зачем? – Людвиг посмотрел на часы – пятнадцать минут восьмого – и скорым шагом, обогнув Гилберта, направился в ванную. Байльшмидт-младший, подсмеиваясь, проследовал за ним и облокотился о дверной косяк. Людвиг принялся умывать лицо. – Э, ты только не думай, я на благие цели – у нас экскурсия после Нового Года намечается… – Врешь, – скептически сказал Людвиг, думая, что деньги он ему все-таки даст. Лишь бы тот забыл, как застал Байльшмидта перед зеркалом. – А вот и неправда! Сам спроси у медведя – это он все придумал… Людвиг замер с зубной щеткой во рту. – Спросить у медведя? Гилберт закатил глаза: – Ты вообще какой-то тупой стал, не заметил? Медведь, он же биолог, нас позвал на экскурсию в музей древностей, там кости, настоящие! Притом у них там скоро будет проходить выставка… этих… экспонатов из кунсткамеры! Это же круто! Людвиг презрительно сплюнул пасту. Это что ж получается, ему с Брагинским придется поговорить? – Я спрошу у него. Так что не смей меня обманывать. Сколько надо? – Ну, пятьсот давай. – Для музея не многовато? – Карманные расходы. – Гилберт невозмутимо протянул раскрытую ладонь. – Что ты руку тянешь, я же не в трусах деньги ношу. В куртке возьми. Людвиг решил, что все же спросит у Брагинского про экскурсию, хотя и был почти уверен, что это правда: для Гилберта придумать такую причину слишком умно, а для Ивана сделать такое очень даже нормально. Людвиг вытер лицо полотенцем, устало вздохнул и принялся укладывать свои волосы. Мужик мужиком, но волосы уложить надо – чтоб не мешались!

***

В декабре утро, обычно где-то семь-восемь часов, еще темное. Даже какое-то ночное, если идешь совсем уж рано по улице. Включены фонари на высоких столбах, пар идет изо рта, сугробы из-за освещения смотрятся то ли оранжевыми, то ли розоватыми. И как-то даже свежо на душе, хорошо. Если вам, конечно, в школу не надо этим чудесным морозным утром. Или просто – на работу. Людвиг, как обычно, решил пойти пораньше – Гилберт с ним в школу вместе ходить ни за что не хотел. Не любил Людвиг смотреть по утрам на слишком несчастные лица школьников, точно зомби идущих в это здание в форме буквы «п», которое к тому же приветствует их большой надписью «Добро пожаловать». Чистой воды издевательство. Притом не только для школьников, но и для учителей. Только плавно ложащихся на дорогу снежинок не хватает, думал Людвиг. А вообще, все не так плохо. Байльшмидт уже подходил к воротам школы, когда плеча вдруг мягко коснулась чья-то рука в варежке. Конечно же, это был Брагинский – у кого же еще такая легкая ручка? – Доброе утро, – улыбнулся он. – Простите, не хотел вас напугать. Людвиг, вырванный из своих мыслей, был недоволен и лишь сдержанно кивнул. Иван заметил, как Байльшмидт ссутулился и засунул руки в карманы, словно не очень хотел с ним в это чудесное свежее утро здороваться. Догнал его Брагинский затем, чтобы наконец-таки извиниться, ибо на протяжении нескольких дней у него это не получалось: Людвиг всегда выглядел настолько безразличным ко всем, настолько угрюмым, что Брагинский сразу же робел и понимал, что извинения его ни к чему не приведут. Он считал, что Людвиг просто был не в духе в последнее время, ведь не может же человек обижаться столько времени, да и не стоило это того. И когда на подходе к школьным дверям Иван было открыл рот, чтобы извиниться, Байльшмидт внезапно его спросил: – Вы что же, экскурсию устраиваете? Очень уж это было внезапно и сбило весь благородный настрой Ивана, что он даже снова приуныл. – Устраиваю, – ответил он и задумался. Затем на лице его снова появилась улыбка. – Вы, может, с нами хотите? Это очень интересно, притом я сам все рассказывать буду… Людвиг отказался и сухо попрощался с Иваном, отправившись к себе в тренерскую. «Да что же это такое? – грустил Брагинский у себя в душе, недоуменно глядя Байльшмидту вслед. – Что это за нежелание разговаривать?» Действительно, что же это такое?

***

Разговоры о том, как «физрук облажался у медведя на уроке» постепенно начинали стихать – в школах такое обычно проходит с размахом, но быстро, и на место одному происшествию приходит другое. В нашем случае близился Новый Год. Гилберт перестал каждый день подкалывать Людвига дома, хотя и отнесся к страданиям брата с неким злорадством – мол, так тебе и надо. Олечка Черненко, прежде жалевшая физрука частичкой своего девичьего сердца, даже несмотря на то, что он жестоко всех заставил расплатиться, стала придерживаться точки зрения Гилберта, а потом и вовсе – забыла. Староста класса Наташа Арловская чуточку осуждала поступок любимого учителя, что, впрочем, не мешало ей впоследствии с трепетом наблюдать за каждым движением Ивана, слушать его приятный голос и мечтать. О чем – это уже ее тайна, мы вмешиваться не будем. Сегодня Наташа Арловская была в плохом настроении, по-прежнему пыталась уверить себя, что это все пройдет, сидя на скамейке в коридоре и чуть ли не плача. Точнее, уже плача. Грустно было от всего: четверка – о, ужас! – за контрольную по математике из-за невнимательности, колготки порвала, ручку любимую потеряла, опять же, по рассеянности. И это еще не все! Пожаловаться, к тому же, некому было – Наташа мало с кем из класса общалась, и не то, чтобы ее не любили, просто она сама мало кого любила, кроме, конечно, Ивана Дмитриевича. А вот так, чтобы всплакнуть на чужом девичьем плечике, чтоб слезы утереть краешком чужой кофты – ни в жизнь. Наташенька старалась не проявлять эмоции при одноклассниках, все стеснялась – засмеют ведь, они же глупые! Словом, страдала Наташа Арловская тяжело и мучительно! Сидела бы себе дальше Наталья, утирая платочком лицо, одна, если б не проходившие мимо в это время Оленька Черненко и Гилберт Байльшмидт, с интересом обратившие внимание на ее опущенную голову и подрагивающие плечи. Недоуменно переглянувшись, Оля и Гилберт расселись по обе стороны от Наташи. Та опасливо покосилась на них и попыталась выпрямиться, но вдруг снова заплакала, краснея и жалостливо всхлипывая. Оля покачала головой и обняла ее за плечи. – Ну, все хватит, Наташенька, – говорила она, поглаживая Арловскую по голове, в то время как Гилберт с недоумением на Олю посмотрел. – Что у тебя случилось, чего ты расплакалась? – Да, че рыдаешь-то? – попытался сочувственно спросить Гилберт, заглядывая Наташе в лицо. Вышло, конечно, не очень участливо, но он действительно постарался. Видеть девичьи слезы ему было мучительно, это зрелище, как известно, не для слабонервных. Но в том-то и дело, что Наташа никогда не выглядела девушкой, что может вот так просто сидеть в коридоре, когда туда-сюда снуют школьники, и плакать чуть ли не взахлеб. – Да не рыдаю я, – всхлипнула Наташа, пуще опуская голову и прижимаясь к Олечкиной кофте. – Грустно что-то… – Оно и видно, – хмыкнул Гилберт, и Оля укоряюще на него посмотрела. – Так отчего же грустно? – поинтересовалась она, заглядывая в лицо Наташеньке. – Да это… я… он… Иван Дмитриевич… Наташа вдруг замерла, внимательно оглядела сначала Олю, затем Гилберта, и вдруг снова поникла и расплакалась. – А что вы спрашиваете? – говорила она сквозь слезы. – Разве вам до этого дело есть? Разве вам интересно? Вы будете смеяться надо мной… – Мы же твои одноклассники, Наташа, – улыбнулась Оля. – Ты, бедненькая, ни с кем не общаешься и не знаешь даже, что у тебя есть хорошие одноклассники, которые могут тебе помочь. Честно-честно, ты только скажи нам, что случилось? Наташа вытерла очередную слезу. – Вы это что, серьезно? – Ясен перец, – сказал Гилберт в нетерпении. – Ну давай, говори, че случилось? Физрук, что ли, обидел? Так я с ним поговорю! – Это он с тобой потом поговорит, – заметила Оля и снова улыбнулась Наташе. – Ты его не слушай, он вообще бессильный, никто даже уже не обращает внимания на то, что он ему брат. Не прокатывает. Тем более, это не физрук, да, Наташа? – Иван Дмитриевич… – начала Арловская и в нерешительности сделала паузу. – Он видел… как это… ну, в общем, он меня застал врасплох… Гилберт и Оля сразу все поняли и многозначительно переглянулись. – Так это же медведь! – сказал Гилберт, словно бы в облегчении. – Он-то точно не обидит! Ну, увидел, как ложишь шоколадку… – Кладешь, – перебила его тихо Наташа. – Что-что? – Кладешь, говорю, – сказала Арловская, меньше рыдая, но больше раздражаясь. Оля в который раз посмотрела на Гилберта укоряюще. – А, ну да! – хлопнул по лбу себя Гилберт. – Ну так вот, увидел и что? Что он, накричал на тебя, что ли? Вот если бы на его месте был Людка… Да, вот это уже катастрофа… Так что он тебе там сказал? – Он сказал, что это «довольно-таки глупый поступок». Еще сказал, чтобы я перестала, а то он растолстеет, а моя семья разорится на шоколадках… – Наташа чуть улыбнулась, вспоминая его мягкую улыбку, но вдруг снова поникла. – И что он себя чувствует передо мной виноватым… – Даже не спросил, почему ты их лож… кладешь? – удивился Гилберт. – Он умный, сразу все понял, – улыбнулась Оля. – Так видишь, он ведь даже ничего тебе не сделал, даже не накричал, чего ж ты тогда плачешь? – Так он же все знает… Как же я ему в глаза буду смотреть? Я ведь его даже не дослушала… – Почему? – одновременно откликнулись Оля и Гилберт. Наташа Арловская помялась. Нет, ну сейчас точно смеяться будут. – Убежала я… – тихо проговорила она. Оля и Гилберт не засмеялись, а лишь укоризненно покачали головами. – Ну и дурочка, – сказал Оля. – Ничего он тебе не сделает, это точно… Тебе вообще думать сейчас о таком нельзя. Пошли с нами, что ли, в кино сегодня? Успокоишься, мы тебе поп-корн купим, а? Наташа испуганно на них посмотрела. – В кино? С вами? А ничего… – Ничего, – перебил ее Гилберт. – А то нам уже скучно вместе. Надоела мне она, знаешь? – сказал он уже тихо, наклонившись к Наташе и поглядывая на Олю. – Думаешь, ты мне не надоел? – Черненко дала ему подзатыльник. – Пошли на урок уже, звонок был. Все, конечно же, слышали поговорку «Друг познается в беде»? Это, оказывается, и к будущим друзьям относится, это и познала Наташа на примере собственного горя, которое могло бы показаться нам довольно-таки незначительным, но нужно представить себе, насколько значимо оно для Наташеньки Арловской! Уже то, что нашлись люди, которым была она небезразлична, вселило в нее бодрость и даже какую-то неведомую доселе теплоту. Очень приятно, признаться, было ей, когда она увидела на лицах Оли и Гилберта участие. Так что, господа, миф это все, что подростки – существа бессердечные. Гилберт по-мальчишески груб, но добр, как Людвиг у себя в душе, а Оленька, хоть и девушка ума заурядного, но сердце-то у нее теплое, девичье, а значит, нежное и готовое сострадать. Словом, полегчало Наташеньке, правда, порванные колготки неприятно напоминали о том, что не все так хорошо, но это ведь и не страшно, это совсем не главное. Главное, чтобы мама не узнала, что Наташа не для себя шоколадки покупала. Остальное? Ну, остальное потом!

***

Небо сегодня было серым, и даже внимательный глаз художника не смог бы углядеть в нем хоть какие-то другие цвета. И не то чтобы это небо было тяжелым – нет, при взгляде на него создавалось ощущение, что черную акварельную краску разбавили большим количеством воды и небрежно нанесли на бумагу. Краска высохла – небо стало еще светлее и ожило, ведь с него стали падать снежинки. Плавно, нежно они ложились на разноцветные шапки детей и на неприкрытую ничем голову Людвига Байльшмидта. День был так свеж, так хорош, что даже Людвигу, сейчас выходившему из школы, не хотелось ни о чем думать, а просто идти к себе домой, наблюдая за этим успокаивающим снегопадом. Людвиг Байльшмидт впервые был настроен на романтический лад, что не могло не вызвать усмешки у него самого. Отчего такое с ним происходило? Отчего такое иногда происходит со всеми нами? Погода это или просто особенности человека – менять настроение? Может, было это и оттого, что в школе на него уже перестали поглядывать, сдерживая смешки… Словом, Людвиг чувствовал себя как никогда хорошо. И когда в миллиметре от его виска пролетел небольшой снежок, совсем уж ненавязчивый, Байльшмидт лишь вопросительно окинул взглядом беснующихся в школьном дворе первоклассников и продолжил свой путь. «Дети играются», – подумал он, и тут же в спину прилетел еще один снежок, более настойчивый и совсем уже не легкий. Людвиг, раздражаясь, обернулся и хотел было отчитать того маленького преступника, что смел атаковать его, того самого безжалостного физрука, но вдруг остановился на полуслове – сходящий со школьного крыльца Брагинский весело ему улыбался и отряхивал на ходу варежки от снега. Сомнений не было – вот кто самым дерзким образом посмел нарушить гармонию, что постепенно росла в душе Людвига. Очень уж несерьезный для Людвига и забавный для всех остальных в своем большом коричневом пальто и красном шарфе, скорым шагом Брагинский направился к Байльшмидту. Не успел он закончить начатую фразу: «Я бы хотел попросить…», как тут же поскользнулся и шлепнулся прямо посреди тропинки. – Вот же!.. – недовольно буркнул Людвиг и, чуть-чуть – ох, как же трудно такое признавать! – перепуганный, кинулся к Брагинскому. Сострадание перемешалось в нем со злорадством. Это, наверное, очень больно – вот так вот падать на спину, когда ты такой большой и тяжелый, думал Людвиг. В то же время, он благодарил бога, что сам так не грохнулся, ибо помнил, что снег сегодня свежий, лед под снегом тоже свежий и очень и очень скользкий. Брагинский, кажется, этим пренебрег, за что и поплатился. Иван до своего падения весь был направлен на то, чтобы попытаться извиниться перед Людвигом в очередной раз. Намерения его были так чисты и так много места заняли в его голове, что думать о каком-то там скользком льду было совсем уж неактуально. Людвиг даже подумал, что над Иваном будут смеяться, а он один его пожалеет, отряхнет заботливо беднягу от снега и будет выглядеть как никогда благородно. Мол, биолог физрука обидел, а физрук, сама добродетель, участливо потом помог ему подняться, когда медведь упал прямо посреди улицы. Тут, как мы можем заметить, корыстные чувства играли в Людвиге. Однако пока что Байльшмидт на такое рассчитывать не мог, поскольку, когда он подбежал к Брагинскому, тот вставать совсем не спешил и лишь болезненно улыбался. – Вот видите, есть в вас все-таки добрый человек, – сказал Брагинский, продолжая лежать и глядеть на Людвига снизу вверх. – Не понял, – нахмурился Байльшмидт, протягивая Ивану руку. – Вы вставать собираетесь? Жалость и испуг Людвига, оказалось, были мимолетны. Исчезли же они в тот момент, когда он увидел на лице Брагинского улыбку и понял, что тот снова над ним издевается. – В том-то и дело, что не просто же вы так ко мне подошли, – улыбнулся Брагинский. Сначала он даже руку протянул, но вдруг замер на полпути и резко ее отдернул. – Вы ведь меня прощаете? – спросил он, приподнявшись на локтях. Поверьте, друзья, он не пытался сейчас выделиться перед снующими туда-сюда подростками – да и сильно было в нем и желание, наконец, подняться, ведь попавший за шиворот снег совсем не доставлял ему удовольствия. Но как еще заставить неразговорчивого Людвига обратить на него внимание? По крайней мере, это выглядело очень забавно, так что и не грех было лишний раз поваляться в снегу. Тем более, все поступки Брагинского можно было охарактеризовать одним лишь вопросом «А что в этом плохого?», так что не будем смотреть на него, как на сумасшедшего. И ни в коем случае не хотел он лишний раз поиздеваться над Людвигом – и в мыслях не было, хотя сам Байльшмидт так не считал. – Что за вопросы? Вставайте уже, на нас люди смотрят, – раздраженно произнес Людвиг, оглядываясь по сторонам и продолжая протягивать руку. – Вопросы очень важные, между прочим. Видите, я прошу у вас прощения за свой несерьезный поступок даже не на коленях. Так что не встану, пока вы мне не ответите. – То, что вы сейчас здесь валяетесь, несерьезности вашей не отменяет, – проворчал Людвиг. – Сколько вам лет, Брагинский, что вы имеете наглость кидать в меня снежки, а сейчас шантажируете тем, что будете лежать, пока я вас не прощу? Мимо проходили недоумевающие старшеклассники, тихо подсмеивающиеся в кулак; с любопытством на эту сцену смотрели и дети, шушукаясь о том, как двое непонятных дядек разговаривают друг с другом. Кто-то сначала даже хотел подбежать и помочь Брагинскому, ведь учитель, как-никак, любимый, но когда народ усмотрел на лице Ивана улыбку и озадаченность на лице физрука, решили лучше за этим понаблюдать. Мало ли, снова какое-нибудь смешное происшествие, надо же будет об этом потом рассказать? – О, возраст – это не главное, – ответил Брагинский. – Порой мне кажется, что мне восемь, порой – все пятьдесят, это неважно. Ну, так что?.. Людвиг вздохнул. – Вы, Брагинский, не виноваты, что имеете такое плохое чувство юмора. Это все, что я могу сказать, – произнес он уже мягче. Иван с довольной и веселой улыбкой поднялся. – Буду считать это прощением, – сказал он, отряхиваясь. – Бывает у меня такое, что приходит в голову внезапная… Людвиг? Вы куда? Вопрос был брошен уже в сторону удаляющейся спины Байльшмидта, что продолжил свой путь домой, не имея, видимо, желания слушать Брагинского дальше. – Домой, – послышалось из-за спины Людвига. – До свидания. Иван хотел было пойти за ним, но все же остался стоять на месте, робко и недоуменно глядя Байльшмидту вслед. – До свидания… – лишь тихо сказал Брагинский. Болью в спине и холодом в шее напомнило о себе только что произошедшее падение. «И это все?» – мысленно спросил сам у себя Иван и поник. Столько хотелось еще сказать! Заложил Людвиг в нем большее беспокойство, хотя, казалось бы, что еще надо было? Извинился ведь, и Байльшмидт вроде его простил, но чего-то по-прежнему не хватало… Доверия, что ли? Расположения? Точно. Расположения.