Учителя

Людвиг, живущий в России практически с самого детства и преданный, так сказать, русской жизни и русскому быту, Новый Год, как ни крути, не любил. В принципе, причин на это много, и понять его можно. Такие, как Людвиг, не то, что Новый Год, они вообще праздники не особо-то любят. Да хотя бы вспомнить то, что в Новый Год все правила безопасности народ обычно обходит стороной. Людвиг убедился в этом, слава богу, не на личном опыте, но увидеть последствия неправильно пущенной петарды смог. Как-то года два назад, на балкон, что находится двумя этажами выше квартиры Байльшмидта, залетела петарда и устроила там дискотеку из пляшущих языков пламени. Где-то была слышна музыка, кричали весело люди, а тут вот горела чья-то квартира. И тогда Людвиг поклялся, что Гилберта даже к хлопушкам подпускать не будет – это же, в конце концов, Гилберт. Поэтому в этот Новый Год тот просто не знал, куда ему деть свои руки, куда залезть, что бы такое интересное сделать, что придумать, лишь бы не скучать. В итоге все равно пришлось сидеть смирно под строгим взглядом Людвига и ковырять вилкой салат. Одно облегчение – еды было много, на это Байльшмидт не скупился, пожалел братишку. Так что если салат Гилберт не любил, мог взять себе много чего другого и вкусного. И, в общем-то, все было неплохо. Людвиг даже получил подарок – брелок в виде баскетбольного мячика. Гилберт сказал, что на большее денег у него просто не было. Людвиг еле заметно улыбнулся и потрепал того по волосам – в конце концов, хоть какое-то внимание в его сторону. Вот он, друзья, семейный уют, что тут еще сказать! Мысли Людвига все зимние каникулы не омрачал даже ненавистный любитель рогаликов и лягушек, который, к слову, перед праздником был просто закидан поздравлениями и конфетами, но в то же время провел Новый Год в одиночестве. Вот так вот. Наташенька Арловская, хоть и была в обществе непьющих и сдержанных родителей, грустила. Не грустила, но определенно была чем-то озадачена и Оленька Черненко. И вот время безделья закончилось – началась страшная третья четверть. Время, когда все тяжело вздыхают – и выдыхают только спустя два с лишним месяца. Вообще, эта четверть пролетела довольно-таки мирно: Людвиг не был так неумолим и суров, как раньше, поскольку, как говорится, время лечит. Байльшмидт пытался вспоминать уже прошлогоднее падение Брагинского и его своеобразную просьбу о прощении со снисходительной, даже чуть издевательской усмешкой, а в итоге всегда почему-то улыбался по-доброму, даже искренне – и это, конечно же, было для него мучительно. Никто больше на Людвига не косился, так что статус физрука, которому не в силах кто-либо противостоять, он себе вернул без затруднений. Олечка и Гилберт все больше вовлекали в свою компанию и Наташу Арловскую, пытаясь хоть как-то развеять ее печаль. Наташа вовлекалась – медленно, но верно. Иван, как человек добрый и понимающий, вел себя после того случая с Натальей так, будто и не было вовсе тех злосчастных шоколадок, тем самым все больше убеждая Арловскую, что нет никого лучше Ивана Дмитриевича. Впрочем, не одна Наташа так думала. Гилберт, вернувшись однажды с экскурсии, был необычайно весел и с жаром говорил Людвигу о том, как «круто рассказывает медведь про человеческие внутренности, плавающие в какой-то жиже», название которой Гилберт, конечно, уже позабыл. Словом, ликовал парень. Людвиг отнесся к этому со снисходительной усмешкой и нехотя признал, что не такой уж и плохой этот медведь. До Людвига ему, конечно, далеко, но в целом да, не все потеряно. И вот наступил апрель. Таял снег, и продолжал таять Людвиг вместе с его нелюбовью к Брагинскому, что, впрочем, вскоре прекратилось, но обо всем по порядку. Как известно, школьное финансирование обычно небольшое. Сорок третья школа – не исключение. Привезли, значит, как-то новое оборудование. Что привезли, конечно, хорошо, но кто-то же должен это все в холл перенести: грузовик ждет, все ждут, а переносить некому. У администрации сорок третьей школы в лице директора – грузной некрасивой дамы за пятьдесят – логика была такова: зачем тратиться на грузчиков, когда в школе работают такие сильные молодые мужчины вроде тех двух – физрука и биолога. Да-да, так и говорил мальчик, посланный к Людвигу с просьбой директора перетащить со двора ну очень тяжелые коробки. Байльшмидт в ответ пренебрежительно хмыкнул – справится без проблем. Внутренний Нарцисс снова проснулся в Людвиге, когда перед тем, как спуститься вниз, он посмотрел на себя в зеркало и, одобрительно улыбнувшись своему отражению, отправился на подвиги. Была перемена. В вестибюле туда-сюда сновали ученики, сидели на скамейках предполагаемые прогульщики, толпился народ у расписания. А когда Людвиг выходил во двор, Иван Брагинский уже втянулся в процесс и беззаботно перетаскивал груз. Заметив Людвига, Иван весело ему улыбнулся – сегодня он был как никогда весел и добр. Людвиг в ответ не улыбнулся, но зато смог поздороваться, не нахмурив брови, как это обычно бывало. Но вернемся к теме грузчиков. У Байльшмидта опыт в этом деле был: лет десять назад, в тяжелые для него времена, когда приходилось браться за любую работу. Так что сначала все пошло как по маслу: на своих сильных и красивых руках Людвиг нес груз за грузом, да так нес, что сидевшие в холле девчушки смотрели на него, чуть ли не попискивая. На Ивана они, конечно, тоже смотрели – к удивлению Людвига, Брагинский и здесь себя проявил. Это, признаться, сначала напрягло – это ж он, Людвиг, здесь самый сильный и вообще – физрук, а Брагинскому не положено проявлять наличие силы – он же биолог, пусть себе разбирается во всяких там видах и семействах. Но потом Людвиг снова смягчился – он, в конце концов, взрослый мужчина, чего ему переживать из-за всяких медведей. Он знает, что силен, для волнения нет поводов. И вот, с чувством почти выполненного долга, Людвиг в последний раз отправился на улицу, но не успел выйти, как у самых дверей столкнулся с Иваном, точнее с большой такой, длинной коробкой и ногами в черных штанах – остальной части Брагинского видно не было из-за внушительности груза. Людвиг подумал, что это была последняя коробка. Но нет, она была не последняя, она была роковая. Вообще, Иван держал ее, как показалось Байльшмидту, без затруднений. Поэтому, когда Брагинский, со словами: «Возьмите, пожалуйста, там еще одна осталась», – передал ее в руки Людвигу, тот никак не мог ожидать, что тут же он постарается вместе с этой коробкой не упасть. А потом у него задрожали ноги. И Людвиг замер. Байльшмидт в ужасе признал, что она, черт побери, слишком тяжелая. «Какого…» – уже проносилось в его голове. Людвиг медленно огляделся по сторонам – все почему-то смотрели на него словно в ожидании чуда, а он все стоял и не двигался с места. Это была самая настоящая мука – осознавать, что если он сейчас попытается развернуться, то упадет вместе с этой непосильной для его прекрасных и рельефных рук ношей. За несколько секунд в голове Людвига пронесся сокрушительный поток мыслей и чувств, такой невероятный, что он сам удивился, как за такое время можно перебрать в голове столько вариантов развития событий. О, что за унизительное и оскорбительное для физрука положение! Но вот самые страшные варианты: или он будет стоять так у входа и краснеть от натуги и смущения, или попытается преодолеть эти три несчастные метра, которые на данный момент показались просто вечностью. Но он же Людвиг Байльшмидт, он не сдастся! Он просто не может это сделать, ведь столько недоумевающих взглядов на него сейчас направлено, в том числе и добродушные глаза Брагинского сейчас смотрели на него вопросительно, непонимающе – почему же Людвиг вдруг замер? Надо было решать. После секундных раздумий Людвиг сдался. Отчаянный шаг, друзья, пришлось ему совершить. – Брагинский… – еле слышно произнес Людвиг и почувствовал, как подкашиваются ноги.