Учителя

Воскресенье – это чудесный день, но только по утрам. Днем уже наступает такая легкая апатия, вечером и вовсе полное уныние – все хорошее рано или поздно заканчивается. Поэтому часто народ ждет воскресенья с грустью. Но Людвиг у нас как всегда составлял исключение. По крайней мере, на этой теплой, нежной, ласковой майской неделе предстоящее воскресенье было ему милее всяких солнышек и теплых будних деньков. Людвиг даже готовился – морально и физически. Особенно физически – и кружочки пробежит по стадиону, и отожмется раз пятьдесят, и поприседает, подтянется. И нет, не от того, что думал о Брагинском, как о сильном противнике, нет. Он оправдывал это тем, что, мол, я просто совершенствуюсь, как обычно. Но в душе что-то все равно едко и тихо спрашивало: «А вдруг»? Так и прошла неделя. А потом это воскресенье наступило. Перешла и стрелка часов за цифру десять – Людвиг наконец стоял у ворот небольшого школьного стадиона и думал, что что-то здесь не так. Утро вообще было замечательное: Байльшмидт и поднялся рано, и зарядку сделал, и в Нарцисса перед зеркалом поиграл – в общем, ничего не предвещало беды. И вот, поднимается он, значит, к стадиону. Погода хорошая, глаза суровы и решительны – так и кажется, будто сейчас обратит этот жутковатый взгляд в вашу сторону и попросит у вас одежду, – мужик внутри трепещет, как птичка в клетке, готовый вот-вот вырваться наружу, как вдруг какой-то неизвестный Людвигу субъект, разминающийся в конце стадиона, приветливо начинает махать ему рукой. Субъект это был высокого роста, в меру плечист и силен, в хорошей – у Людвига, как ему казалось, на это глаз был наметан – физической форме… Словом, непонятно, чего это чудак ему рукой размахивает. Осознание того, что пора бы Байльшмидту сходить к врачу провериться на предмет близорукости, пришло лишь спустя несколько минут ступора – внезапного и неумолимого. Оказалось, не мужик это какой-то там непонятный, а до раздражения знакомый Иван, тот мягкотелый – или нет? – учитель биологии, просто в непривычном амплуа – и майка синяя, облегающая, и шорты черные по колено. Не, ну все логично – не свитер же и шарф ему надевать? Так и пришел Людвиг к своему нынешнему состоянию: глаз дернулся, мужик внутри как-то притих, стесненный множеством возникших в голове вопросов. Где же мягкость и расплывчивость контуров? Где дряблость бочков и плеч, которые не должны быть такими!.. Такими вот, совсем не бабскими плечами! Людвиг застыл. Рот его чуть приоткрылся, брови были нахмурены, и в наклоне их отражалась тяжелая, ранящая собственное достоинство мысль. Людвиг поспешил взять себя в руки, точнее, попытался. Будет вам, Байльшмидт, урок – нельзя быть таким самонадеянным, дорогой наш физрук! Не думали вы, что планы ваши могут рухнуть в одночасье при одном только виде Ивана Дмитриевича? «Но по телу тоже не всегда можно судить», – буркнул мужик внутри Людвига и встрепенулся – Иван подошел совсем близко. – Доброе утро, – мягко сказал он – вот ей богу, как хрустящими и свежими подушками обложил со всех сторон, такая была эта фраза очаровательная и нежная. Наташа Арловская от одной такой уже давно бы в обмороке лежала, Алина Сергеевна из завхоза сразу бы зарумянилась, платочком лицо обмахивать бы стала, но Людвиг все-таки ничуть не Наташа, не Алина Сергеевна – Байльшмидт и в Африке Байльшмидт. – Доброе. Так что Иван растерялся, ведь Людвиг сам его позвал, весь такой улыбчивый был, источал – насколько умел, конечно – обаяние. А сегодня ему явилась какая-то кислая и хмурая физиономия. И не разберешь этого немца, душа темная, ужас, а Ивану так хотелось бы, чтобы этот человек хоть денек походил с доброжелательным выражением красивого лица – ведь и вправду оно было красивым, просто кто же на это будет обращать внимание, когда обнаружит на себе эти голубые буравчики, душу заставляющие вздрагивать! В темной душе самого немца тем временем творилось безобразие, возникали новые вопросы. Один из них вообще заставлял Людвига смотреть на Ивана уже не с презрением, но с изумлением – как с таким круглым и добрым личиком – вот именно, что личиком! – могут уживаться эти крепкие руки и широкие, сильные плечи? Он что, все это время вату себе подкладывал под одежду? Людвиг еще больше нахмурился. Нет, это уже абсурд. Вату и прочие прелести только девчушки подкладывают – пуш-апы всякие, даже носки… Жуть. Вдруг он вообще за неделю похудел, этот хитрый злодей с лицом ребенка? – Размяться надо, – отрывисто сказал Людвиг и, кинув сумку на скамью, прошел вперед. Брагинский робко улыбнулся и пожал плечами – размяться, так размяться. Шло все сначала неплохо: оказалось, с растяжкой у Ивана дела не очень, а так пока ничего и нельзя было сказать. Людвиг наблюдал краем глаза, но очень пристальным краем. Не знал он, как и не знал Иван, что где-то за забором, в еще не совсем зеленых кустиках, уселась компания из трех семиклассников – это наши небезызвестные шпионы пришли на помощь любимому учителю, как и собирались. Лица их были максимально сосредоточены, веточки с куста так и норовили залезть в рот, нос и прочие части их миловидных и пышущих интересом лиц. Почему же куста? Наши юные герои порешили, что это очень хорошее прикрытие – точнее, так решил Гилберт и потащил за собой двух девчушек, уверяя их, что они будут прямо как в кино. Однако Наташе до этого не было никакого дела, поэтому в данный момент она настойчиво предлагала всем перебраться в более удобное место, то есть на небольшие трибуны, дабы видеть все и сразу. Ее расчет был прост: если даже физруку это не понравится, Иван Дмитриевич будет как всегда рад и физрука сдержит. Это же дети, невинные существа, пусть себе сидят. В конце концов, кусты были оставлены в одиночестве, а компания спасителей, еще, впрочем, не знающих, как и что надо будет спасать, перебралась на трибуны. Вдруг к ним присоединились их одноклассники – штук пять, это точно. Сели себе рядом, хихикая и переговариваясь. – Гилберт! – нахмурилась Наташа, оглядывая семиклассников. – Это ты их позвал? – Я? – искренне удивился Гилберт. – Я, конечно, люблю там приколы всякие, но знал, что это дело серьезное, так что я бы ни в жизнь. Наташа ему не поверила. Что-то грозное явилось в ее взгляде. – Да не он это, – робко заметила Оленька, покрутив пальчиком пуговицу на рубашке. – Вот-вот, не я, – подтвердил Гилберт, а затем удивленно посмотрел на Олю. Наташа тоже последовала его примеру. – Я нечаянно, – тихо сказала Оленька, опустив взгляд. – Как-то оно само… Послышались укорительные вздохи. – Да мы мимо проходили! – крикнул кто-то из семиклассников, и все резко захохотали. – Придурки, – чуть слышно откликнулась Наташа и сложила руки на груди. Вот как после этого работать в команде, а?

***

– …Сорок девять, пятьдесят… Да-да, продолжай... Я вижу, что ты можешь, продолжай... – с едва заметным злорадством сказал Людвиг, поджимая губы. Нет, уму непостижимо просто. Иван послушно продолжил в пятьдесят первый раз чудесным образом преодолевать силу тяготения, словно от батута отталкивался, однако на лице его отражалась мука, руки уже дрожали, но коварный немец все никак не хотел останавливаться: сидел на корточках рядом с Иваном, кривил рот в незаметной усмешке – одновременно злобной и одновременно – чуть завистливой. Завистливой от того, что Иван уже в третий раз – сначала одним своим видом, затем великолепными приседаниями (ходит куда он, что ли, заниматься?), ну и отжиманиями, конечно – отправил его в нокаут – и это только за сегодняшнее утро! Если же учитывать весь учебный год, то Людвиг так с пола и не вставал – валялся себе, униженный и оскорбленный, и все время отвергал чью-то мягкую белую ручку, что была для него губительной и спасительной одновременно. Когда Иван перевалил в отжиманиях за пятьдесят, перепрыгнув Людвига, тот решил, что раз так, пусть отжимается себе дальше, пока не упадет – так ему, нечего недотрогу из себя строить, мачо, черт его побери. Кучка любопытных семиклассников со своих мест так и не сошла. Людвиг поначалу хотел им взбучку устроить, предъявить претензии – пусть домой идут, уроки делают, ленивцы. Особенно на Гилберта так посмотрел, что тому аж не по себе стало. Но вдруг стало не до этого. При виде подозрительно крепких трицепсов и прочих частей тела Ивана Байльшмидт не на шутку заволновался, и хихикающие школьники отошли куда-то на второй план. С устройством всех этих состязаний проблем у Людвига не возникло – дружеские «кто кого» нисколько Брагинского не смущали. То ли из-за его наивности, то ли из-за уверенности – Людвиг так и не понял. Понял лишь, что попал. Все, что ни делали наши герои, Иван выполнял с не присущей человеку в плохой физической форме стойкостью. Но Людвиг, как свойственно его характеру, мириться с этим не захотел. А щечки Ивана оставались по-прежнему милы и круглы, лишь покраснели. Людвиг смотрел на них с недовольством. И чем-то еще – чем-то непонятным, пока непризнанным и отчаянно подавляемым. Однако когда Иван, тяжело дыша, но глазами по-прежнему улыбаясь, подбежал к нему после бега на время и совсем не робким, порывистым движением стянул с себя майку, это непонятное чувство потонуло в негодовании и возмущении. – Фух, ну ты и утомил меня, – с совершенно невинным видом сказал он, положив майку на скамью. – Разве тебе не жарко? Забыл Иван Дмитриевич, что где-то совсем недалеко от него сидит Наташа, влюбленная и восторженная, сидят другие люди. Наталья убедилась, что влюбилась правильно: предмет обожания ее был мягок, как щечки младенца, но скрывал мачо-мэна за излюбленным синим свитером – и Арловская искренне была этим восхищена. Она, бедная, от переизбытка восхищения даже без чувств чуть Оленьке на колени не упала, сама же Оля покраснела, Гилберт сначала рот раскрыл, но, взяв себя в руки, одобрительно свистнул; его примеру последовали другие школьники, свистеть не умевшие, но смеявшиеся профессионально. И позабыли наши друзья о своей первоначальной миссии. Да и спасать, в конце концов, медведя не надо было уже. Он вон какой, сам за себя постоит! Людвиг понял, тем временем, что это вызов, что это перчатка, нет, это колючая варежка, брошенная ему в лицо! И с достоинством, присущим одному лишь Людвигу Байльшмидту, принял эту варежку: поддавшись эмоциональному порыву, тоже стянул с себя свою красную футболку с белыми адидасовскими полосочками – стянул подругу многих лет своей жизни, с которой, казалось, никогда не расстанется. – Да это стриптиз от учителей сорок третьей школы! – восторженно воскликнул Гилберт. Наташа нахмурилась. – Ты дурак, это эстетика! Это мужчины! – сказала она, и снова быстро забилось сердце во влюбленной девичьей груди при виде Ивана Дмитриевича. Согласитесь, в какой еще школе влюблённая в учителя девушка могла о таком мечтать? Это только в нашей, сорок третьей, такое бывает.