Whisper

Посадка на самолёт заняла целую вечность. Оказавшись, наконец, в своем кресле, я немедленно скинул ботинки и с наслаждением вытянул ноги. Место располагалось в самом первом ряду эконом-класса, рядом с иллюминатором, и места для этого было сколько душе угодно. Просто прекрасно. Пошарив в своей сумке, я извлек из нее симпатичную компактную подушечку, которую Хезер заставила меня взять с собой. Я пытался упереться, как в детстве, когда мама заставляла меня надевать шапку, не обращая ни малейшего внимания на моё «мам, сейчас уже февраль, никто не ходит в шапках». Однако Хезер в этом вопросе была непреклонна. Потом я натянул свитер. Аккуратно сложенный плед обнаружился под сиденьем, и я немедленно замотался в него. Мимо текли остальные пассажиры — сначала бурным, говорливым потоком, потом — узким ручейком. Наконец иссяк и ручеек, и над нашими головами вспыхнули надписи с требованьем пристегнуть ремни. Как только все успокоились и сели на свои места, я абстрагировался от происходящего. Положив голову на подушечку Хезер, обмотанную для мягкости каким-то тёмным шарфом, я смотрел через иллюминатор на взлетное поле — светло-серое, идеально чистое, если не считать пучков жухлой травы, которая пробивалась между плитами то тут, то там. Думать ни о чем таком я не собирался. Я собирался отключиться и не думать вообще ни о чем. Однако теперь, в самолете, воспоминания лезли в голову, не спрашивая разрешения. Пучки жухлой травы за окном поползли в сторону — самолет пришел в движение. Я безучастно проводил взглядом здание аэропорта. Этот город в самом деле нравился мне. Жизнь в нем была спокойной. Наблюдая за тем, как самолет набирает скорость на взлетной полосе, я обречённо вздохнул. — Чего-нибудь хотите, сэр? Я распахнул глаза. Симпатичная стюардесса с красивыми зелеными глазами взирала на меня с профессиональной улыбкой, намертво приклеенной за время работы к её лицу. Иногда, встречая настолько автоматические улыбки, я ловил себя на том, что прикидываю, что бы такого отмочить, чтобы пробить эту маску вежливой доброжелательности, или хотя бы заглянуть под нее. Всего лишь одним глазком. На секунду. Я всю свою жизнь пытался заглядывать людям под маски. Получалось не очень. — Нет, — пробормотал я, после чего стюардесса удалилась. Я снова бросил взгляд в окно. Океан скрыли плотные, удивительно ровные облака, солнца не было видно. Вокруг царил глубокий, синий сумрак, местами отливающий фиолетовым. Красивый пейзаж. Красивый и успокаивающий, однако невыносимо тоскливый. Пошарив по боку кресла, я обнаружил кармашек со стандартным набором: запечатанные белые наушники, отвратительные на ощупь одноразовые носки, несколько буклетов с формами безопасности и перечнем услуг, какой-то глупый журнал, предлагаемый пассажирам во время полета, а также их совершенно астрономические расценки. И, наконец, на самом дне — черная маска для сна с прилагающимися наклейками: «Разбудить к ужину», «Не беспокоить». Я выбрал второе. Опустив маску на глаза, я вновь откинул голову на подушку, надеясь уснуть. Сон конечно же не шёл, а почти отключённое, основательно перегретое за всё прошедшее утро сознание подкидывало какие-то неподъёмные мысли. Самолет затрясло — сначала совсем немного, потом все ощутимее. Задрожали стаканчики с водой в пластиковых подставках, по поверхности пошли круги. Дрожь сменилась толчком — одним единственным, зато очень сильным. У кого-то из рук вывалился телефон. Далеко, в хвосте, заплакал ребенок. Но я старался этого не замечать. Я думал. Чёрт возьми, как приеду домой, после долгих двух лет отсутствия? Как посмотрю свои родным в глаза, после всего что сделал? Как? Рейс шел с пересадкой, пришлось дислоцироваться в другой самолет, гораздо меньше предыдущего. На этот раз перелет оказался совсем коротким — казалось, самолёт едва успел подняться в воздух, как уже совершал посадку. Небольшой аэропорт в которой я направился сразу после приземления, был полупустым. Ветер швырял дождь в высокие окна, несколько людей бродили по залу, словно сонные мухи, пихая перед собой груженые чемоданами тележки. Немногочисленные встречающие — среди которых, конечно же, не оказалось ни одной знакомой рожи. И слава богу. Закинув рюкзак на плечо, я ухватил свою черную спортивную сумку, выступающую в роли чемодана, за ремень и потянул за собой к выходу, словно собачонку на коротком поводке. Невелика потеря. Где-то здесь должны быть кассы, в которых можно купить билет на автобус. Хорошо что денег было предостаточно. Кассы, продающие билеты на поезда и автобусы, а так же заказывающие желающим такси, располагались у выхода. Уже в автобусе я стал чувствовать себя неуютно, нервничать — как и всегда не подготовившись, не продумав, не просчитав всех возможностей. Это раздражало. Город встретил меня свежим воздухом - таким, который бьет по рецепторам кувалдой, дразнит, душит обилием почти забытых запахов родного места. Я забрасил сумку на плечо и направился в сторону старого дома. Родного. На улице прибавилось народу, стоило первым за день солнечным лучам коснуться острых крыш. А может быть, дело было в другом: откуда-то сбоку доносился шум и улюлюканье весьма неадекватной молодёжи, которая, наверняка, возвращалась домой из очередного ночного клуба. Впрочем всё это было не важно. Вот только неминуемая встреча путала все мысли, мешала думать, сплетаясь вместе с паникой в отвратный змеиный клубок, шипящий и перекатывающийся в гулко-пустой черепной коробке. Плана не было, зато была пульсирующая боль в гудящей голове. Словно что-то толкнуло в спину, однако обернувшись, я никого не увидел. «Скажи что-нибудь» - голос раздается отовсюду, исходя изнутри меня самого, отдается многократным эхом, возвращаясь обратно, и так и не замыкая ужасающую цепочку, - "Поговори со мной" — Откуда в тебе тяга к задушевным разговорам? "- От тебя передалось, малыш." — Я пока ещё не настолько сумасшедший. Эта фраза за все время стала апофеозом звука в сознании. Она долбилась в кору головного мозга, стремясь, кажется, раздробить мой череп изнутри. "Мне нравится твое самокритичное «пока ещё»", — саркастически тянет он, отчего я дёргаюсь, как ужаленный. — "Очень.... верно подмечено". Оллспарк внутри лыбится. И даже сомнений не остается: он говорит это нарочно. Ему всегда нравится провоцировать, нравится скалиться, и я в очередной раз думаю, насколько едкой должна быть эта тварь. Боже, к чему весь этот цирк? Я проглотил дрожащий выдох, крутя головой, изо всех сил стараясь не показать своего страха, потому что он как монстры из детских кошмаров: чем больше я его боюсь, тем сильнее он становятся. Может быть, мне удастся обмануть свой мозг, но свое тело обмануть не выходит: сердце с каждым шагом бьется все быстрее и тяжелее. Кровь в висках пульсирует с такой силой, что на глаза наползает черная пелена, разбавленная цветными, будто бы бензинными кругами. Ведь Оллспарк — это ураган, сметающий всё за пару секунд. Машина для убийств, в лучших традициях фильмов Тарантино. Это сила, вибрирующая внутри меня. Скрытая сила. У любого другого он вызвал бы млеющее восхищение, но я всегда был исключением. Взгляд у меня становится по-настоящему волчий, выражает полную сосредоточенность, плавно перетекает время от времени в мрачную решимость. Отросшие патлы делают меня похожим на животное. Я вообще не парился из-за своей причёски, она всё равно выглядела убого. Я нервно одёрнул сумку на плече, проходя по каменной дорожке, отделяющей на две половины папин - только его! - газон. Усмехнулся, вспомнив как отец бранил людей, которые без сожаления и угрызения совести топтали ровно постриженную траву. И притормозил. Несколько секунд выжидающе смотрел, а затем молча стиснул бронзовую ручку на деревянной двери, которая моментально становилась тёплой под моей жёсткой ладонью. Прислушиваюсь. И тут же я почувствовал горячую волну, лизнувшую загривок. Плохой знак. Проглотив дрожащий выдох, я постарался сосредоточиться на звуках по ту сторону. Знакомый тембр чётко прозвучал совсем рядом — недалеко явно прошёл кто-то. От болезненных мурашек меня затрясло, вынося все мысли отчаянным шумом крови. Боже, Боже, Боже... Голоса за дверью стихли. Но ничего больше не последовало. Я смотрел на тёмно-бордовую ручку в своей руке. Явно дорогую. Мама всегда была необычной женщиной. Я нахмурился, стискивая предмет в своей руке сильнее, но не открывая. Так просто было взять и уйти. Всё бросить. Сбежать. Но на данный момент это решение казалось мне неправильным. Невыносимо страшным. Непередаваемо страшным. Лучше остановиться прямо сейчас и стоять на этом самом месте. Ждать здесь, гнить изнутри в этом... отвратительном ожидании. Сейчас мне казалось, что если я пройду дальше, то тут же сдохну. Эта атмосфера убьёт меня. Я слишком разорван для целостности своей души. Сухо сглатываю, выдыхая сквозь зубы. А глаза неотрывно следят за движениями собственных пальцев. Рука движется быстрее, а мысли невозможно ухватить, ни одной. Накаляются, как железо под открытым огнём. Яростные мысли наравне с яростным страхом. Дверь открывается без хлопка, с тихим шорохом, но моё тело всё равно вздрагивает. Интересно почему дверь открыта? Я сжимаю губы, вздёрнув подбородок, когда Оллспарк иронично усмехается на мои рассуждения. Не выдерживает и добавляет. С нажимом: "Ты настолько не уверен, что я назвал бы тебя глупцом, жаль только глосса не поворачивается." — Меня сейчас просто сметет потоком твоей откровенности, — привычно язвлю я, дыхание сбивается с ровного ритма. "Считай это советами,"  — Оллспарк довольно хмыкает, учуяв моё настроение. Это было почти больно - осознавать, что сейчас своими руками окунаешь свою жизнь в прежнюю грязь, имея возможность начать всё сначала. С нуля. Это было нечестно. Но это было. Я прошёл в комнату, стараясь идти как можно тише. Теплые тона нового ремонта не спасают квартиру — она холодная и словно нежилая. Оглядываюсь. Тиканье часов на стене, которое уютно отдаётся в груди. А ещё здесь всё пропахло родными. Всё, каждый уголок, каждый сантиметр. Их запах уже был изучен вдоль и поперёк - оставалось лишь поражаться, как я не замечал этого раньше. Как вообще такое возможно - не заметить то, что стало столь необходимым? Шаг. Шаг. Боже, какой я трус. Слюнтяй. Баба. Я остановился, впиваясь взглядом во всё, что было в этой гостиной. Чувствуя как печёт под веками. Будто песка насыпали. Непроизвольно прислушиваюсь. Наверное, я выгляжу сейчас как вор. Какая ирония. Я не одинок в своем блядском изнеможении. Оллспарк хохочет. Пожалуйста. Не нужно. Заткнись. — Нет, Рон. У меня где-то была настойка. Мы с Лорой... — Джуди остановилась в дверях, напрочь забывая, о чём говорила ранее. Я оборачиваюсь на звук. Голос. Оборачиваюсь — и замираю. Не чувствуя себя здесь. Мама стоит в проеме спальни, смотря с недоверием. Я давно не видел её такой. Господи, она постарела на целый десяток лет. Она делает шаг вперед, и мне кажется, он упадет сейчас — от слабости, от старости. Я смотрел на тёмные опущенные ресницы с замиранием сердца. Сейчас хотелось прикоснуться к ней, обнять, снять застывшую печать беспокойства, убрать морщину на лбу. Может быть, даже вернуть былую надменность — что угодно вместо этой пустоты. Я молчал, почему-то убеждаясь, что если сейчас скажу что-то, то всё испорчу. Но мама опережает меня. - Сэм... В одну секунду она оказывается рядом со мной, опирается на трясущиеся ноги, обхватывая ладонью мой затылок, привлекая к себе. Обнимает. Я подхватываю её как-то снизу, руки — поперек спины, и мама только теснее прижимает меня к себе, сильно, тепло, близко. Я тихо перебарываю в себе желание зарыдать. Я застыл, даже потеряв мысль в ворохе остальных, взлетевших в голове. Нежность. Беспокойство. И, несмотря на всё... - Сэм, - бормочет она. Её ладони метнулись к моей голове, и она, стиснув мои виски, зарылась пальцами в волосы, всё ещё тяжело дыша. Я прикрываю глаза. Впитывая в себя это тепло. Одну секунду. Хватит. Рывок. Почти душит себя. Почти хочется закашляться, когда я сам отстраняюсь. Её рука не движется за мной. Застывает в воздухе на несколько секунд. Пальцы слегка дрожат, будто всё ещё ощущают подушечками моё тепло. Сжимаются. Ладонь исчезает. И снова что-то в её глазах. Отчего останавливается сердце. Она делает шаг назад, одёргивает безнадёжно измятую блузу. Смотрит так как будто я новое чудо света. - Сынок?- я поворачиваюсь, встречаясь взглядом с отцом. Улыбаюсь ему — самое неуместное, что я сделал за последнее время — и вновь обнимаю расплакавшуюся мать. *** - Мне сказали, что ты попала в больницу. - Какие глупости. Меня там и в помине не было. Меня вытягивают, как из-под толщи воды. Зачем Микаэле было врать? Что бы я вернулся? Наверняка, она знала что я незамедлительно решу вернутся из-за матери. Я повертел эту мысль, терпеливо осматривая родителей со всех сторон. Не найдя с собой никаких точек соприкосновения, пожал плечами. Скорее всего, Микаэла решила подставить меня этой темой. Зная все реакции заранее. Я почувствовал, как напрягаются шея и плечи. Как в голове медленно начинает тяжелеть. Что ж. Это не стало сюрпризом, но всё равно напрягало. Я редко ошибаюсь. Вот лишнее подтверждение хорошо развитой дедукции. - Микаэла очень хорошая девочка, - зачем-то говорит мама. Её голос похож на шелест сухой бумаги, такой же бесцветный, незвучный, - наверняка она сделала это, исходя только из хороших побуждений. В ответ я укоризненно качаю головой, не разрывая зрительного контакта и одновременно плавно поглаживаю в руках неугомонного Моджо. Этот засранец подрос слегка. - Она, - Джуди Уитвики нахмурилась, расцепляя и вновь переплетая пальцы, - искала тебя, после того, как ты исчез. Я смотрел. Не мог пошевелиться от смутной догадки, рождающейся где-то на задворках мысли. Ловя настороженный взгляд сидевшего рядом отца. Слыша, как с рёвом, с грохотом уничтожается что-то внутри меня. Разрывается. И всё. Это ёбаное крушение, оглушающее, сотрясающее. В полной тишине. Руками я сжимаю голову так, будто пытаюсь удержать. Выдавить оттуда херовы мысли, а их много, бля, сразу - так много. Громкие. И больные. И воспалённые. Лопнувший гнойник в памяти. Хотелось всё сказать. Рассказать. Объяснить. Но слова словно затолкались в лёгкие. Давили. Резали. Так сильно, до ярости. До кипящей, до жгучей. До разорванной, треснувшей кожи. До выдранных волос и острых зубов. Вопль разорвал тишину. Кажется, даже оконное стекло дрогнуло. Моё тело рванулось с кресла, и, прежде чем я понял - хоть что-то успел понять, - руки ощутили край входной двери и рванул её, открывая. Около отцовского двора остановилось пару знакомых машин. Что-то внутри сжалось в тугой ком, когда среди них я разглядел жёлтый Камаро. Нет, нет, нет... только не это. Что мне теперь делать? Врать? "Не бойся, Сэм." – голос Оллспарка был вкрадчивым, шедшим из груди, тихим... как и всегда. "Безбожная ложь всегда слетала с твоих губ легче, чем правда."