Химера

В зале, где проходило занятие Отряда, стало тихо. Последним пришел Валера, которого вновь задержал Дамблдор, решивший привнести в учебный план новые коррективы, чтобы придирки Амбридж стали менее злостными и частыми. Он ничего против длинной и нудной беседы не имел, но, однажды взглянув на настенные часы, понял, что не опоздать не получится. Оставалось надеяться, что Поттер, встревоженный столь долгим отсутствием, возьмет бразды правления в свои руки и хоть немного займет делом остальных, чтобы первая часть занятия прошла не зря — пусть уж лучше повторят пройденное. Последние несколько занятий Валера объяснял новые заклятия, в части из которых студенты с удивлением узнавали те самые чары, которыми он пользовался при всех. И это отчего-то рождало доверие: многие думали, что он не станет делиться своим опытом, опасаясь, что полученные знания ребята будут применять далеко не по назначению, вовсю куролеся или обманывая учителей. Но складывалось впечатление, что его ни капли не заботило, где и когда студенты захотят применять эти чары. Пару раз на своем же уроке Валера ловил ребят на некоторых заклятиях и тут же прекращал их действие, тем самым понемногу обучая скрытности и незаметности. Он привязался к ним. Пытался их опекать и неосознанно учил тому, что, как хотелось ему верить, им никогда не понадобится. Валера вновь чувствовал себя старшим лейтенантом, который должен был за короткий срок сделать все возможное, чтобы горсть доверенных ему людей стала как можно менее легкодоступной мишенью. Поэтому часто занятия затягивались: он хотел показать им больше, хотел выработать в действиях студентов автоматизм, чтобы лишние движения не стоили им жизни. Он знал, что голословные заявления об опасности некоторых заклинаний ни капли не подействуют на студентов, поэтому показывал все на себе, подчас даже не будучи до конца уверенным в своей способности помешать вышедшей из-под контроля магии. Только, как всегда, приходилось выглядеть самоуверенным и пытаться на раз-два расправляться с буйствующей энергией, позже вечером до судороги стискивая зубы и мучительно кривясь, сращивая переломы и регенерируя — раны от собственной магии заживали плохо и крайне болезненно. Пару раз, когда последствия неконтролируемого заклинания были чересчур обширны и трудноскрываемы, Валера ловил на себе встревоженные взгляды студентов, подмечавших висевшую плетью руку, которую он все равно задействовал, или его непривычную бледность. Но сегодня он в чем-то был даже рад, что встреча получится сокращенной, потому что выбранное им заклинание было одним из последних для изучения. Остальная магия была слишком специфична и не несла в себе ничего, кроме способов убийства и истязательств. А Валера уже давно решил, что, несмотря ни на какие обещания, убивать ребят учить ни при каких условиях не будет, пусть остальной раздел магии, направленный на работу с информацией и защитой, был ничтожно мал. Минимума будет вполне достаточно, чтобы они смогли постоять за себя против Министерства, не заходя за грани дозволенного. Это ему можно прибегать к радикальным способам решений проблем — ему можно убивать, не считаясь с законами морали и нормы. Он обернулся на притихших и глядящих на него с огромным энтузиазмом ребят и усмехнулся. — Ну, раз уж я так безбожно опоздал, — вместо приветствия развел руками Валера, подходя к своему привычному месту возле шаткой школьной доски, — то начнем сразу работать. Сегодня будем учиться только одному заклинанию. Оно из сферы иллюзионистов, поэтому, Фред и Джордж, хотя бы в этот раз не превращайте все в балаган. Не спорю, это весело и иногда достаточно своевременно, но тут от вас будет требоваться повышенное внимание, иначе последствия будут крайне нехорошими. Студенты встревоженно переглянулись и зашептались, дав ему возможность пересчитать их. Валера отметил, что и Рома с Лизой, и Женя на занятие пришли, хотя ему казалось, что это будет последним делом, которому бы они хотели посвятить свое время. Судя по болезненно осунувшемуся Роме, не сразу реагирующему на вопросы товарищей, он уже дошел до фазы голосов и пытался всеми силами разграничить реальность от бреда, чтобы окончательно не сойти с ума. А взгляды, которыми он обменивался с Лизой, прямо говорили, что со дня на день начнется кровавая бойня, ничем хорошим обернуться не способная. И Валере было крайне интересно, закончится ли летально их вражда теперь, или же здравомыслие когда-нибудь вернется к этим двум отражениям. На Женю Валера старался вовсе не смотреть, чтобы не потерять и без того призрачный контроль над собой. Нужно было держаться до конца, пусть это было почти невозможно. Пусть ему хотелось удавиться, случайно встретившись с ней взглядами и увидев стальное и мертвое равнодушие с толикой презрения в ее глазах. Но хотя бы в этот раз он сдержит свое обещание и будет молчать, пока воспоминания, поднятые со дна души и памяти, не убьют его. Если бы тогда ему хватило сил промолчать, если бы он выбрал другой план, она бы сейчас улыбалась. И никто бы не знал правды. — Итак, сегодня мы будем изучать с вами заклинание покрова, — машинально закладывая руки за спину и поставив ноги на ширине плеч, начал Валера, когда шепот студентов сошел на нет. — Кто называет его «маской», кто — «замком», но смысла это не меняет. Покров скрывает: эмоции ли, какие-то детали ли, а в редких случаях даже меняет внешность, если магу достаточно силы для поддержания чар. Покров многослоен и очень затратен, поэтому прибегать к нему стоит или только в крайних случаях, либо стоит носить его постоянно. Вопрос привычки, так сказать. На самом деле вы им все достаточно часто пользуетесь, но не отдаете себе в этом отчет, отчего эффект получается неполным. Услышав громкое щебетание птиц на улице, словно решивших перебить его, Валера повернул голову к окну. Весна уже вовсю вступала в свои права, безжалостно топя снег и ломая лед на озере, превращая любые тропы в маленькие болотца. Даже воздух стал другим: теплым, живым и немного игривым. Студентов эти веяния тоже не обошли стороной, поэтому сосредоточиться у них получалось только с пятого раза, да и то с трудом. Но они упорно старались, пусть их дрожащие от напряжения нахмуренные брови ничего, кроме усмешки, не вызывали. — Давайте окно откроем? — предложила Полумна, перехватив взгляд Валеры. — Там уже не так морозно. Он щелчком пальцев открыл настежь окно, протяжно скрипнувшее деревянной и тяжелой рамой. В зале тут же стало шумнее: все заполнили гомон птиц и легкие порывы ветра, принесшие с собой запах первых цветов, взошедших на полянах Запретного леса. Валера, увидевший тут же расслабившихся от дурманящей погоды студентов, не сдержался от ухмылки: сегодня успехов в заклинании, скорее всего, с таким настроем добьются немногие. Лаванда, поправив выбившуюся из-за легкого порыва ветра прядь волос, вдохнула полной грудью воздух и с мечтательной улыбкой произнесла: — Как хорошо, что уже весна! Многие с ней радостно согласились, неосознанно улыбаясь и поглядывая в окно, щурясь от теплого солнца, вышедшего из-за туч, гуляющих по небу еще с прошлого вечера. Валера заметил, с какой дикой тоской в глазах Рома посмотрел на небосвод и, с силой сжав пальцы в кулаки, перевел взгляд на свои испещренные шрамами руки. А потом вовсе болезненно поморщился, отбросив пятерней волосы со лба и доставая угольно-черную таблетку из кармана мантии. Значит, опять что-то услышал или увидел. Другие причины не могли заставить его принять лекарство, эффективность которого была под большим вопросом, судя по непроницаемо черным и пустым глазам Ромы, который старался держаться, прекрасно зная, что ни к чему его сопротивление болезни не приведет. Валера знал, сколько бы отдал друг за возможность подняться на высоту, превышающую три сотни метров, и повести за собой других в бой. За возможность вырваться из душивших его оков и стать свободным, пусть и ненадолго. Однажды Рома так и сделает: сорвется, разнеся все на своем пути и искалечив не только себя, но и других. Но жалеть точно не будет. Жалеть ни о чем хотелось и Валере, сейчас как никогда остро осознавшему, что пути назад нет, а будущее еще более неопределенно и туманно, чем в тот самый день, когда его угораздило взять в руки бутылку с виски и вместе с Ромой пойти на шабаш к этим двум «ведьмам». Кажется, впервые задумываясь о том, сколько всего успело произойти с того момента, как они впервые оказались в Хогвартсе, и что уже почти прошел год, как он согласился принять предложение Дамблдора и стать учителем. — А я ненавижу весну, — рассеянно и все с той же привычной усмешкой подал голос Валера, мигом приковывая внимание недоуменных студентов. Он так же, как и многие, смотрел на улицу, но в его взгляде не было той радости теплу и солнцу, вместо нее там царило какое-то сожаление, словно ошибка, сделанная им когда-то, была слишком фатальной. Даже эта весна напоминала ему ту — когда он потерял все, что у него было, и заново осознал себя. Кажется, это пробуждение природы десятилетие за десятилетием неспешно и упорно что-то убивало в нем. С каждой сорвавшейся каплей медленно, но верно продалбливающей наст, он совершал ошибку за ошибкой. И сейчас он стоит здесь, собираясь в который раз уверить всех в том, что он лжец. — А сколько слоев можно носить одновременно? — задала вопрос Джинни, успевшая заметить, как едва заметно передернуло преподавателя, и поспешила перевести щекотливую тему и вместе с остальными вставая в несколько рядов по пять человек. Да и они же сюда учиться пришли, а не обрастающую листвой Гремучую иву смотреть. — И как их создавать? — Вообще, создается от двух до трех, но некоторые умудряются увеличивать эту норму до семи, — вздыхая и оборачиваясь на студентов, ответил Валера, из голоса которого почему-то пропали весь задор и энтузиазм. Он знал, что сейчас будет, но не спешил пытаться это оттянуть, понимая, что это заклинание поможет студентам приобрести так необходимые им выдержку и стойкость. Да и в кои-то веки хотелось отойти уже от осточертевшего образа недалекого придурка, которого баловала жизнь. Хотелось хоть ненадолго стать самим собой. — Сам принцип заклинания до банального прост: опять-таки нужны желание и фантазия. Показываю, как всегда, на себе. Даже если этого до жути не хочется делать, даже если ему легче вновь сращивать вечером раздробленные кости — он должен. Только кому — это уже десятый вопрос. — Это чем-то схоже со способностями метаморфов? — не смог сдержать любопытства Гарри, вспомнив про Тонкс, в Рождество полностью скопировавшую самого Поттера, пытаясь развеселить его от вида собственного уныния, показанного со стороны. — Иллюзионисты с большей силой действительно могут менять свою внешность, достигая подобного метаморфам результата, но обычно дело ограничивается изменением совсем мелких деталей, — увидев разочарование в лицах студентов, Валера не удержался от усмешки. — Покров — заклинание универсальное и изощренное, каждый его слой рассчитан на сокрытие деталей какого-то одного происхождения. То есть, изменить цвет глаз и цвет волос одним слоем у вас не получится. Множество слоев, собранных в один, и называется маской. Теория понятна всем? Дождавшись нестройного хора голосов, Валера удовлетворенно кивнул и заявил: — Тогда начинаем. — А никто не будет пытаться объяснять? — удивленно поинтересовался Рон, который на прошлом занятии косноязычно старался рассказать принцип действия других чар. Теперь его все передразнивали за фразу: «Это вот так… Ну оно понятно, да», заставляя всякий раз краснеть до ушей. Правда, Рона все-таки немного успокоило заверение Валеры, что некоторые заклинания чувствуешь интуитивно, и при попытке объяснения их механизмов получается что-то совсем невразумительное. Валера усмехнулся еще шире и помотал головой, зная, что после того, как он покажет им заклинание, студенты вряд ли смогут адекватно воспринять результат. Да и после казаться незамороченным и легкомысленным будет уже просто невозможно. Он подождал немного, с какой-то грустью глядя в окно и больше убеждая себя в необходимости такого шага, нежели в стремлении заставить ребят сосредоточиться, и глубоко вздохнул, вдыхая треклятый запах весны. В конце концов, он только учитель. Точнее, лжец. Когда он опустил голову и поднес руку к лицу, зная, что студенты жадно следят за каждым его движением, Лаванда с легкой паникой спросила, опасаясь, что зазевалась и пропустила самое главное, рассматривая пейзаж на улице: — Профессор, вы не сказали само заклинание! — Снимается оно без заклинаний, если, конечно, не стоит очень сильный блок, который приходится почти в буквальном смысле сбивать, — чувствуя, как к пальцам что-то словно прилипает, пояснил Валера. — Ах да, забыл вам еще кое-что сказать: если кто-то знает, на что у вас стоит покров, то этот человек может без особого труда его развеять, если, конечно, вы не поставите на слой защиту. Снимать покров было даже больно: за столько лет непрерывного ношения маска почти намертво пристала к лицу, а чужая личность лихорадочно убеждала опомниться, обмануть, обнажив только самое поверхностное, самое не страшное, сокрыв душу и настоящие мысли. Обманывай. Обманывайся, сколько можешь. Пока можешь. И прячь ото всех. Прячься от самого себя. — Вы пользуетесь покровом? — с недоумением воскликнул Фред, быстро понявший суть дела и с подозрением покосившийся на него. — Но зачем? — Психику вашу нежную берегу, — криво оскалился Валера, с трудом подавляя скороговоркой бормочущий внутренний голос, перешедший на такие аргументы, что он невольно поморщился. Она возненавидит еще больше. Они отвернутся. Станут бояться и избегать. Лжец. Как только рука, сведенная судорогой от усилий, отдалялась от лица дальше, шепот становился отчаянней и тише. Слой за слоем прибавлялись мысли, которые Валера так стремился забыть, спрятав на задворках памяти и души. С ними что-то обнажалось еще сильнее, слетала любая маскировка, и даже собственный голос приобретал новые интонации, услышав которые Рома, Лиза и Женя вздрогнули. — Если покров носится очень долго, — с усилием пояснил он, сильнее морщась от немецкой речи, вторгнувшейся в сознание, — то с его снятием возникают определенные проблемы. Каждый, стоящий в этом зале, понимал, что именно сейчас происходит что-то судьбоносное. Было даже немного страшно видеть, как прямо на их глазах Воронович, к которому они так привыкли за этот неполный год, и характер которого пусть и оставлял многочисленные вопросы, но оставался неизменным, становится кем-то другим. Было странным осознавать, что их всех в чем-то обманывали. Валера все-таки не удержался и зашипел, когда все же смог отпустить руку: — Ненавижу его снимать! Потому что ненавидел чувствовать себя беззащитным и слабым. Настоящим. Со всеми искажениями эмоций, что он мог испытывать, и слишком ярким подтверждением своих промахов и далеко не безобидных перипетий прошлого. Не хотелось смотреть на студентов именно тем, кем он был на самом деле. Потому что его ложь слишком велика. Только вот выхода уже не было, равно как и запасного плана. Свободной рукой Валера устало потер переносицу, прежде чем вздохнуть и поднять голову на студентов со словами: — В отличие от слоев, маска может быть только одна. Реакция оказалась предсказуемой: вскрики шока; прижатые в ужасе ко ртам дрожащие ладони; глаза, полные неподдельного испуга и ошарашенности на фоне бледных лиц. В обморок не падали — и на том спасибо. Валера равнодушно и по-птичьи наклонил голову набок, заметив, как от него шарахнулись назад ученики. Он видел, как кое-как справившись с первым потрясением, Гарри обернулся на Женю и Рому с Лизой, желая окончательно убедиться в своих доводах, но был глубоко разочарован. На их лицах читались те же ужас и неверие, что и у других. Поттеру было даже странно видеть такую реакцию у обычно ничем не поколебимых Ромы и Лизы, сейчас ошарашенно глядящих на преподавателя. Ему даже показалось, что в их взгляде чувствовалась какая-то обида, как будто они считали себя преданными. — У меня очень насыщенная жизнь была, — ответил на так и не заданный вопрос Валера, чуть пожав плечами и засунув руки в карманы брюк. Он немного улыбнулся предсказуемой реакции студентов, чувствуя, как привычно тянет шрам, рассекший ему губы и бровь, длиной и изломанной полосой идущий через всю щеку. Словно сетью начали напоминать о себе и другие «трофеи»: еще парочка, белыми нитями стегающая губы, и другой — рваной и тонкой отметиной на переносице. Все яснее чувствовались и остальные шрамы, скрытые одеждой. Особо почему-то доставляли неудобства те, что были на спине, отчего Валера неосознанно повел плечами, словно в попытке сбросить ноющее ощущение, когда понять какой же шрам болит сильнее не представлялось возможным. — Собственно, покров преимущественно существует именно для этого, — возвращаясь к прежней теме, начал объяснять он, борясь с желанием отвернуться к окну. Жалость — последнее, что он хотел, чтобы испытывали к нему студенты. И все же не выдержал: — Предугадывая ваши вопросы: слой у меня только на шрамы. Точнее, один из видимых слоев. — Вам же, как бы мне хотелось надеяться, покров понадобится только для сокрытия эмоций и последствий веселых встреч после отбоя. Заклинание тоже несложное… — А это было больно? — тихо спросила Чжоу, равно как и остальные не в силах думать о чем-то другом. Перебитый в начале фразы Валера в замешательстве встрепенулся и с удивлением посмотрел на студентов, увидев в их глазах явное беспокойство и какое-то еще чувство, которому он никак не мог подобрать определения. Нет, это не жалость. И даже не страх. Может, сопереживание? — Оно было, только и всего, — равнодушно ответил он, все-таки устало отводя взгляд. Валера ненадолго замолк, глядя в окно и раздумывая над следующей фразой: — Многие шрамы остаются навсегда, не всех их видно, поэтому это больше напоминание о промахе, чем о боли. Везение или, как бывает чаще, невезение, — он вздохнул и обернулся на студентов: — Так вот, возвращаясь к заклинанию… И да, чуть не забыл, Ром, тебе им пользоваться пока нельзя. Рома кивнул, продолжая хмуриться и смотреть в окно, спиной чувствуя на себе чужое опасливое внимание. Новость, что у него шизофрения распространилась с пугающей быстротой. Эйлин просто не смогла удержать язык за зубами. На него начали коситься, за его спиной начали перешептываться. Его начали провоцировать. Ведь это было так интересно — настоящий псих под боком. Рома поначалу на это никак не реагировал, кидая снисходительные взгляды на всех, кто пытался подловить его на хоть каких-нибудь проявлениях болезни. Просившие передать «привет» воображаемым друзьям и голосам, толкающие с ехидным оправданием «тебе показалось» уже сами начали казаться душевнобольными на фоне равнодушного Ромы. Через несколько дней многие начали считать новость о шизофрении очередным слухом, не видя никаких подтверждений такому диагнозу. И в это почти поверили, пока однажды он не пришел на урок, а после однокашники нашли его забившегося в углу спальни с рассыпанными по полу таблетками, схватившегося за голову и тихо и однотонно воющего. — В конце концов, — сказал тогда Энтони, когда они все-таки смогли вытащить Рому и привести его в чувство, — мне кажется странным, что он целый год был нормальным, не без заскоков, конечно, а тут так резко и шизофрения. — У него это Снейп спровоцировал, — серьезно и с толикой враждебности к декану поддержал Мартин, насильно впихивая другу в дрожащие руки стакан с виски. Он обернулся на бледного Рому, залпом выпившего алкоголь, и вздохнул, понимая, что выяснить причину произошедшего не получится. И с каждым днем Нисбета и Морриса все сильнее волновал один вопрос: что все-таки увидел Снейп, не рискующий больше нападать на Рому и все чаще косо глядящий в сторону Лизы. После этого Рому всерьез начали опасаться не только ребята с других курсов, но даже и однокашники, спешащие найти любой предлог, чтобы сократить время их совместного времяпрепровождения до минимума. Только Энтони и Мартин с ослиным упорством старались всеми силами поддержать друга, пару раз устроив драку с парнями с другого факультета, чьи издевки явственно выходили за рамки дозволенного. Эйлин металась, стараясь сделать правильный выбор между собственной безопасностью и любовью. Пару раз она попыталась привлечь к обсуждению этой проблемы Морриса и Нисбета, но те особо к беседе расположены не были, поэтому метнули в сокурсницу озлобленный взгляд, на который она обиделась и ушла. Рома начал все чаще оставаться один — сокурсники чурались его, натянуто улыбаясь при разговорах и избегая смотреть ему в глаза. Когда он заходил в гостиную или комнату, все беседы невольно прекращались, чтобы в следующее мгновение начаться вновь, но уже как-то слишком наигранно и ненатурально. Рома никого не винил, неизменно глотая черт знает какую таблетку по счету и захватив гитару из спальни, уходил. Он начал забываться в музыке. Найти пустой класс не было проблемой: алохомора спасала даже при проникновении в кабинет заклинаний или трансфигурации. Правда, он краем уха слышал, что учителя якобы накладывали серьезные охранные чары, но то ли пограничное состояние вызывало всплеск способностей, то ли услышанное было очередными легендами. Рома играл ночами, не заботясь о том, найдут его или нет — как только учителя узнали диагноз, отношение к нему и Лизе резко переменилось, хоть она всеми правдами и неправдами каждый раз избегала визита в Больничное крыло. Но всем было все ясно и без обследований. Теперь же ему оставалось только отойти вглубь класса, чтобы никому не мешать, сесть на шаткий деревянный стол с перекошенными щербатыми ножками и закурить, запрокинув голову и глядя на потолок. Чтобы через мгновение сменить эту реальность на другую: где он сидел на примятой зеленой траве и смотрел на небо, где вели тренировочные бои товарищи по эскадрилье, которых внезапно решило проверить начальство. Оно стояло неподалеку и в бинокль следило за ходом полетов, изредка бросая ворчливые замечания и уточняя фамилии. Рома знал, что это было галлюцинацией, бредом его воспаленного сознания, но уже не мог от этого отказаться — так жизнь становилась интереснее и привычнее. Да и уроки стали казаться не в пример увлекательней и краткосрочней. Голоса остальных студентов стали шорохом легких порывов ветра и отзвуком работающих на высоте моторов. Благодаря таблеткам он мог быть только свидетелем, а не участником этих видений, иногда повторяющих события его прошлой жизни вплоть до реплик и действий героев воспоминаний. Только вот ночами эти сцены сокращались до пары минут и становились циклическими, как у бредящего в лихорадке больного. Но таблетки не были панацеей. Они не могли помочь ему не слышать голоса: требующие, зовущие, осуждающие, а когда просто разговаривающие между собой, словно он, ненадолго выйдя из зала кинотеатра, переставал видеть события, но они все равно не прекращали своего развития. И это было тяжелее всего. Хуже всего было слышать разговоры людей, которые погибли из-за его ошибок. Валера, убедившись, что Рома полностью поглощен своей реальностью, перевел взгляд на студентов, ждущих объяснений, и собрался с силами. — Итак, как создается слой? Банально придумывается. Чем четче представляешь то, что хочешь получить в итоге, тем легче закрепить. Однако, не все созданные слои могут объединяться в маску. То есть, если я сейчас, допустим, сделаю из себя блондина, — Валера запустил пальцы в волосы и уже через мгновение мог похвастаться их платиновым цветом, — что мне, скорее всего, дико не пойдет, это совершенно не значит, что этот слой будет присутствовать и в маске. Если, конечно, его там не закрепить. Также важной частью создания слоя является взаимодействие с тем, что вы хотите изменить. — Но как вы можете произносить, даже невербально, заклинание, не прерывая объяснений? — недоуменно спросила Парвати, про себя, равно как и многие, отметив, что блондином быть ему действительно не идет. — Во-первых, как вы поняли — долгая практика, — без особых усилий становясь обратно брюнетом, пояснил Валера, — а во-вторых, хорошее воображение. Всякому заклинанию соответствует своя формула, которую иногда можно воплотить в символ, чему вас так долго пытались научить на трансфигурации. — А вообще, — со странным блеском в глазах одновременно подали голос близнецы Уизли, обращая на себя внимание. Слово взял Джордж: — Если мы одним слоем перекрасим те же волосы, то остальные доступные нам два слоя можно будет потратить только на подобную мелочь? — Вообще слои могут затрагивать и характер, — неохотно поправил Валера, скрестив руки на груди. — Отсюда и все стереотипы, кстати. Слои вынуждают соответствовать, а так как они по своей сути — изменения искусственные, то и способы подчинения у них более радикальные. — Из-за того, что магия пытается захватить господство? — догадалась все еще бледная Гермиона. — Именно так. Он уже вслух произнес заклинание, заботясь о том, чтобы его поняли все, и в мгновение поменял цвет глаз на ненатурально желтый, приобретя еще большее сходство с хищной птицей. — Ну, а теперь, — решительно и без права на протест заявил Валера, — вперед и с песней. Если кому-то посчастливится разобраться со слоями, то потом покажу как делать маску. Студенты с поражающей готовностью кивнули и разошлись еще шире, чтобы каждому хватило места для работы. — А может… мне тоже попробовать? — без особого энтузиазма спросил Рома, не опуская запрокинутой головы и из-за этого сверху-вниз глядя на Валеру. Судя по виду, он бы не разочаровался отказу и вопрос задал чисто из праздного любопытства и скуки. — Но ты же… это… болен, вот, — тут же выпалил Рон, стушевавшись под конец фразы и пытаясь подобрать нужные слова, успехи в чем оставляли ожидать лучшего из-за гневного взгляда Гермионы, стоявшей рядом. Говорить Роме в лицо, что он шизофреник, было как-то не слишком корректно. Увидев, что друг раскрыл рот, чтобы добавить еще что-то, Гермиона ткнула Рона в бок, в который раз мысленно кляня его за отсутствие такта. Уизли зашипел, потирая ушибленное место и на всякий случай уходя подальше от подруги. — Когда как, — неопределенно ответил Рома и перевел взгляд обратно на потолок, поджимая губы и хмурясь в стремлении поймать зыбкую мысль за хвост, чтобы как можно яснее объяснить свое различие с обычным шизофреником. — Иногда я, конечно, вижу — чаще всего слышу, — но всегда то, чего в реальности нет. А иногда, теперь уже гораздо реже, я становлюсь почти нормальным. Да и никогда нельзя предугадать, когда именно «переклинит». — Может, это у тебя так способности проявляются? Ты же очень сильный предсказатель, — предположила Анджелина, нерешительно потирая предплечье. Тема была достаточно щекотливая, да и отвечал Рома весьма неохотно, больше из необходимости сыскать хоть какую-то адекватную реакцию. — В средние века это с натяжкой можно было назвать ясновидением или какой-то подобной этому чушью, — со вздохом поправил он, выкидывая сигарету в миг образовавшуюся на парте пепельницу, стекло которой, словно паутиной, было покрыто обширной сетью мелких трещин, как будто ее многократно швыряли об стену, но почему-то не разваливалось, — но если я и вижу не искаженный мир, то это по большей части своей прошлое, а не будущее, поэтому это уже шизофрения. По крайней мере, мне всегда говорили именно это. — Ты так спокойно рассуждаешь об этом… — с непониманием протянул Гарри, кинув взгляд на преподавателя, понимая, что тот в любое может прервать этот расспрос и заставить их заниматься дальше. Но Валера настолько равнодушно следил за развитием событий, что очевидный вывод напрашивался сам собой: он уже давно решил и распланировал последующие события урока, поэтому попытка Ромы объясниться его ни капли не занимала. Он в который раз держал дистанцию и не хотел подпускать хоть кого-либо ближе того предела, который явил им. Они опять ничего о нем не узнают. — Я научился с этим жить — только и всего, — пожал плечами Рома, переводя взгляд на студентов. — Мерлин, я не понимаю, почему все тебя так чураются! — не выдержал Джордж, нахмурившись. — Ты же не буйный какой-то, да и адекватнее многих будешь, даже того же Малфоя! Его тут же поддержали многие, отчего в зале воцарился многоголосый гул: — Согласен, Фред! — Это по-любому чьи-то слухи! — Вечно ты жертвой сплетен становишься. То одно, то другое… — Я пока не буйный, — это негромкая фраза Ромы заставила всех замолчать и с удивлением посмотреть на него. Он вкрадчиво заявил, чуть подавшись вперед: — Если, как говорит та же Трелони, «звезды сойдутся не в тот ряд», то дам фору любому из палат с мягкими стенами. — А… Они могут сойтись? — осторожно уточнил Дин, покосившись на Лизу, не выступавшую диалог и, скрестив руки, стоящую у окна. — Сойдутся и очень скоро, — от этого высказывания ее губы тронула кривая усмешка. — Может, даже завтра. В любом случае незаметно это не пройдет. — И ничего нельзя сделать? Вообще ничего-ничего? — надула губы Лаванда, не заметив, как косо на нее посмотрела Женя. — Это неизлечимо, — в голосе Ромы не было сожаления, только сухая констатация факта. — Наговорились? — холодно спросил Валера, чем вынудил студентов разом обернуться на него. Покров он больше не надевал, то ли из соображений лени, то ли по каким-то своим причинам. Сейчас он выглядел не то чтобы старше, а скорее серьезней, и вся его легкая безалаберность, что была до этого, сменилась равнодушной строгостью и командирской суровостью. Поблажек он не делал никому, поэтому все достаточно нехотя вернулись на свои места. У Валеры даже взгляд стал другим: каким-то болезненно острым, далеко не таким снисходительным, а, казалось, и вовсе безжалостным и обжигающе холодным. — Так что? — повторил свой вопрос Рома, допытывающе глядя на него, пока все остальные прекратили наводить суматоху. — Я не имею права запретить тебе что-то, — спокойно, но с едва заметно проскальзывающим раздражением произнес Валера. — Однако, если ты в чем-то ошибешься, вероятность чего достаточно высока, у меня не будет ни единой возможности помочь это исправить. — Понял, — со вздохом признал поражение Рома. Лиза, стоящая немного в отдалении, фыркнула, но попыталась замаскировать это кашлем. И нарвалась. — Лиз, тебе тоже нельзя, — а вот эта фраза была уже явным приказом. — Почему?! — тут же возмущенно вскинулась она, удивленная таким решением Валеры, сейчас беспристрастно глядящим на нее. — Ты его спровоцируешь, — и снова констатация факта без всякого намека на иронию и злословие. На такое Лизе оставалось только надуться подобно маленькому ребенку, пойманному еще на не совершенной шалости, и скрестить руки на груди, демонстративно отвернувшись к окну. Чтобы через мгновение стать подобной Роме: с пустым взглядом, полнейшим равнодушием, когда каждая эмоция, как бы она не была сыграна, все равно была только игрой, и чуть усталой и измученной усмешкой, разглядеть которую нужно было иметь опыт. Потому что она действительно бы спровоцировала. Жестоко, прямолинейно и настолько самодовольно, что это обязательно выглядело бы как издевательство. Недолго думая, она легко забралась на подоконник не открытого окна и прислонилась спиной к холодной кирпичной стене, согнув одну ногу в колене и прижав к груди, а вторую свесив вниз. Лиза не глядя похлопала по карманам мантии, чтобы вытащить немного помятую красную пачку сигарет, с вложенной в нее зажигалкой, и словить на себе удивленные взгляды остальных. Многие знали, что она начала курить, но почти никто не заставал ее за этим занятием. Да и делала она это совсем не женственно, как полагалось девушкам: без изящного захвата сигареты почти у основания указательным и средним пальцами кисти, чтобы тонкое запястье обязательно выглядывало из-под рукава рубашки; без горделиво поднятой головы и манерной осанки; без складывания губ в притягательное кольцо и выпускания дыма с таким видом, словно она постигала тайну, недоступную остальным. Лиза курила точно так же, как Рома: чуть ссутулившись, нахмурено глядя куда-то перед собой, в глубокий затяг. Она выдыхала дым так, словно отпускала с ним свои мысли, не создавая из этого какого-либо ритуала, как будто он был частью организма, только чуть более видимой, чем у других. Чтобы, когда сигарета еще успела дотлеть до середины, полностью прислониться к стене и, запрокинув голову, зажать ее в губах. Когда послышались первые и неуверенные голоса студентов, произносящих заклинание, Лиза обернулась на ребят, следя только за одним человеком, до этого не произнесшего за все занятие ни слова. Женя чувствовала себя неуютно, постоянно ощущая косые и быстрые взгляды других членов Отряда, ожидавших от нее хоть какой-то реакции на увиденное. Она не знала, чего они хотели от нее. Крика, полного ужаса? Или таких же испуганных слез и прижатой в шоке ладони ко рту? А, может, до жути альтруистического порыва в виде бросаний на шею? Да, Женя была удивлена и растеряна. Да, возможно, даже ошарашена этим зрелищем. Только вот лить слезы и реагировать как-то иначе, как-то отлично от остальных, она не собиралась. Но более всего Женя была зла, и не понятно на кого больше: на Валеру, что столько лет скрывал от них такое, или же на себя — за то, что могла передумать, изменить решение и потом, когда занятие кончится, действительно разреветься и броситься ему на шею. Потому что она как никто другой знала, насколько это было больно, насколько мучительно, и какую часть составляла ненависть к самому себе. Ведь теперь она видит — прекрасно видит из-за снятой маски — насколько его раздражает сочувствие и бесит до животной агрессии чужая жалость. Может, поэтому и не плачет, хотя что-то внутри не успокаивается и раз за разом рвет на части, ограничиваясь только бледностью лица и подавленностью. Только вот руки действительно дрожали, как бы она не сжимала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы прекратить это. И хотелось плакать тоже — по-настоящему. Ведь та Женя, которая не разучилась улыбаться так искренне и заразительно, еще не умерла и до крови сдирала пальцы в попытке выбраться из тех оков, в которые ее заковали события последних месяцев. Эта Женя видела, насколько старательно Валера пытался не смотреть в ее сторону. И поэтому ей было больно. Но сейчас, когда десятки взглядов с каждой минутой все сильнее царапали душу, у нее не было другого выхода, кроме как тихо произнести такое знакомое на самом-то деле заклинание и прижать руку к лицу, скрывая собственные мысли. Она запирала не шрамы, не эмоции, которые бы все равно пробились через любую возведенную стену: она запирала собственное сердце и чувства. Чтобы холодно поднять голову и чуть вопросительно вскинуть бровь, перехватив обеспокоенный взгляд близнецов Уизли. Ей все равно. Поэтому она едва улыбается и, прикрыв глаза, едва заметно морщится, чувствуя, как в районе груди все колет и сжимает настолько, что невозможно вздохнуть — легким просто не хватает места. Но ей необходимо быть сильной. Потом Женя целое занятие будет играться, меня цвет волос и глаз, собственную фигуру и всего один раз — лицо полностью, изобразив Минерву МакГонагалл в молодости. Зная, что хотя бы один раз Валера на нее все-таки посмотрит, а потом в мгновение ока соорудит себе какое-то подобие покрова, чтобы его эмоции не стали достоянием большинства. Под конец Женя обернется на Рому и Лизу, буравящих ее спину взглядами уже долгое время и поразится их одинаковости. Этому безжизненному и суровому выражению их лиц и молчанию — более красноречивому, чем любые слова. И ответит им тем же. Ведь в эту игру они играют не по одиночке, а все вместе, ожидая, кто же сорвется первым.