Химера

Звезды в ненужный ряд сошлись. Опаздывать Лиза ненавидела, если это прямым образом не вписывалось в ее планы. Проще было любыми способами избежать встреч, которые могли задержать, и успеть в нужное место вовремя. Но сейчас она замедлила шаг намеренно, переведя взгляд на соседний поворот, откуда почти тут же показался Рома, наверняка еле нашедший повод отвязаться от Джейсон. При виде его на губах Лизы сама собой укрепилась презрительная усмешка. Бледный, осунувшийся от явственно преследующей его сейчас бессонницы, которую он провоцировал сам, по какой-то причине начиная ненавидеть свои сны, и изрядно потерявший в весе — она сама была свидетелем того, как Моррис и Нисбет пытались насильно накормить его. Сломленный, не питающий иллюзий на светлое будущее, но упрямо и безжизненно существующий. И ей было важно узнать одно: что такого в этих таблетках, благодаря которым он еще не сдался. Поэтому сегодня опоздать на очередное занятие в Отряде разрешалось. Лиза знала — опоздает и он. Увидев ее, Рома поморщился, но, сохранив самообладание, стремительно пошел вперед, игнорируя существование Лизы. До выручай-комнаты оставалось всего ничего: каких-то десять шагов вперед к гобелену. — Белый, — Лиза окликнула Рому, когда тот ненамного вырвался вперед. Знала, что он не обернется, поэтому не стала утаивать: — Дай попробовать то, что тебе выписали в Мунго. …потому что последняя пачка ее лекарства закончилась еще месяц назад, а больше выручай-комната не давала. Рома медленно обернулся только затем, чтобы увидеть не предвещающую ничего хорошего улыбку Лизы, свысока глядящей на него. Даже если не отдаст — заберет силой. И вздохнул, отворачиваясь, увидев вместе с зашедшим за тучи солнцем, как стремительно чернеют ее глаза. — И не подумаю, Красная, — сил хватило только на ответное презрение. Его таблетки кончились на прошлой неделе. — Значит, на сотрудничество идти не хотим, м? — вкрадчиво прошептала на ухо Лиза, буквально за мгновение нагнав Рому. С губ сам по себе сорвался смешок, а на лице прочно закрепилась обманчивая и мягкая усмешка. Он повернулся на Лизу только за тем, чтобы она увидела отражение собственных эмоций. Дверь в выручай-комнату открылась сама. Это первое занятие Отряда, которое было посвящено исключительно практике. Валера разделил всех на пары, дав четкое и короткое задание: победить противника любыми силами и любой магией. Сам же он сражаться ни с кем не стал, выбрав целью наблюдение за студентами и определение их возможного поведения при настоящем сражении. Это было даже увлекательно, да и пары он брал самые нестандартные. Так Гарри, которому в напарники попала Лаванда, вот уже несколько минут пытался безуспешно атаковать Браун, услышавшую от кого-то в свой адрес нелестный комментарий и теперь вовсю отыгрывающуюся на Поттере, впервые в жизни познавшего на собственном опыте силу женского гнева. Будучи сенсориком, она не могла в полной мере раскрыть потенциал, поэтому ей приходилось поначалу работать с традиционной магией. Но потом на Браун снизошло Озарение. Она пыталась считать планируемые Гарри действия, чтобы быстрее выкрикнуть заклинание поизощренней или в крайнем случае защититься. Поэтому Поттеру не оставалось ничего, кроме как пытаться маскировать свои мысли и жесты с желанием запутать ее. Фред с проскальзывающей паникой старался защититься от заклятий Полумны, которая оказалась настолько резвой и непредсказуемой в атаке, что он в большинстве своем уклонялся и стремился иллюзиями отвлечь ее, чтобы наконец бросить коварным заклятием. Джорджу повезло не больше: уж с кем точно, а с Чжоу ему сражаться не хотелось абсолютно, видя, как многозначительно поглядывает в ее сторону Гарри. Хотя именно этими переглядками он и пользовался, чтобы поддеть чарами пассию Поттера. Та в долгу не оставалась, посылая в него с каждым разом все более болезненные заклинания. Но вот у кого на пути не хотелось стоять абсолютно — так это у Джинни и Жени. Последняя полагалась исключительно на попытки уклонения, рефлексы и обширный опыт в сфере защитных заклятий, когда как младшая Уизли не чуралась пользоваться всеми полученными на занятиях умениями, отчего из битва получалась пугающе масштабной и стремительной. Вскоре им выделили отдельную часть класса, чтобы две фурии в порыве жажды хорошей драки не задели остальных. Палочки летали только так, а от пестряще мелькающей энергии разных цветов рябило в глазах. Студенты не старались как-то жалеть друг друга и поддаваться, уже с рычанием и все более короткими комментариями сталкиваясь во новых баталиях. Доска уже давно была разбита чьим-то косым оглушающим, голоса многих из-за слишком громко выкрикиваемых заклинаний начинали садиться и хрипеть, потихоньку дело шло к рукопашной. Первый короткий вскрик, и Джинни упала от подсечки Жени на пол, но тут же попыталась подсечь в ответ. И Валера не сомневался в том, кто выйдет победителем — магия магией, а опыта в рукопашной у Жени явно было больше. Внезапно так и не начавшийся мордобой завершился: Джинни вернула палочку, и битва получила продолжение. И ему до безумия нравилось смотреть, как студенты теряли последнюю гуманность. Он видел то, что хотел. Как перекосило от ярости импульсивного Поттера, как Гермиона, не желающая проигрывать кому-либо, была готова послать в верткую Мариэтту непростительным, как иллюзии близнецов Уизли становились все более расчетливыми и жестокими. Никого не заботило, что большинство мальчиков вели бой с девочками. Плевать, что друзья сражались друг с другом. Всех захватила первобытная ярость. Они становились теми, кем были на самом деле, выпуская всех демонов на свободу. Еще немного, и… — Стоп! — резко приказал Валера, ничего не видящий взгляд которого был направлен перед собой. Тяжело дышащие ребята испуганно застыли, отозвали магию или опустили палочки, встревоженно глядя на него. Принюхавшись, он поднял на них голову и серьезно спросил: — Никого сейчас не ранило? Студенты неуверенно переглянулись и начали искать любые полученные за урок кровоточащие царапины, но самыми внушительными увечьями занятия стали синяки и вывихнутое запястье у Гермионы, вошедшей в раж в борьбе с Мариэттой. После они отрицательно помотали головами. А потом побледнели сами, почувствовав отдающий железом едва уловимый запах крови. — Но если нас никого не ранило, значит, сейчас параллельно в выручай-комнате есть еще кто-то, — предположила Грейнджер, задумчиво прижав костяшку указательного пальца к губам и нахмурившись. — И, видимо, кровотечение достаточно обильное, раз чувствуется даже здесь. — А… — заикаясь, попыталась произнести мертвенно бледная Чжоу. Получилось не сразу да еще и под встревоженные и острые взгляды всего Отряда. — А… А где Лиза и Рома? И тут стало страшно всем. Сопоставив два и два и впервые за весь год отборным матом высказав свои мысли вслух, Валера сорвался с места, оглушительно хлопнув дверью. — Как думаете, — в воцарившейся тишине голос Фреда звучал как-то ненатурально звонко и надорванно, — до трупа не дойдет? — Х-хотелось бы верить, — тихо прошептала Гермиона, вместе еще с некоторыми ребятами сползая на пол. Те же мысли были и у Валеры, с ноги вынесшего запертую дверь и ворвавшегося в абсолютную копию зала, где несколькими минутами ранее занимались остальные. Запах крови, уже порядочной лужей натекшей на пол, вытеснял все другие, впитываясь в одежду и застревая в легких. Он не ожидал увидеть что-либо другое, но все равно застыл на пороге, ненадолго растерявшись. Все повторялось из раза в раз. И каждый раз он боялся опоздать. Закрыв глаза и медленно выдыхая, чтобы выбрать единственно верное решение и никому не навредить сильнее. Или чтобы не видеть — Валера даже не мог сам для себя решить, какая подоплека была у этого шага. Ему всегда казалось, что устраивая подобное, Рома и Лиза бесчеловечно испытывают его на прочность, словно спрашивая, что он выберет — здравомыслие или инстинкты. И он каждый раз стоял перед самым трудным выбором в жизни. Каждый чертов раз, когда они учиняли кровавую баню, Валера решал — спасти эти два сумасшедших отражения или добить самостоятельно. Потому что даже ему было тяжело смотреть на это. Нависнув над Ромой, Лиза, чьи глаза были абсолютно черны, методично и хладнокровно душила его, невзирая на неестественно выпирающие кости запястий и предплечий и слишком многозначительно свистящее дыхание из-за сломанных ребер. Ей было больно — это читалось в нервном оскале и в дрожащих и напряженных до побеления пальцах, с садистским упорством пережимающих шею сопротивляющегося Ромы. На лице ее, перепачканном его и своей кровью, застыла пугающая до дрожи довольная улыбка маньяка, настигнувшего самую главную жертву. Кровь была и на некогда белоснежной рубашке и галстуке, хамелеоном изменившим свой цвет на гриффиндорский. Рома, измученно изгибаясь и хрипя от невозможности вдохнуть, пытался убрать пальцы Лизы с горла, до судороги сжав ей запястья и продолжая ломать кости. С его распоротой левой руки, зиявшей передергивающимися от усилий мышцами, окончательно испортив рубашку и мантию, продолжала течь кровь, а где-то немного в отдалении на полу валялся испачканный ею нож, красноречиво еще раз доказывающий очевидное. Хотя, судя уже появившимся синякам от пальцев на шее Лизы, успех был переменным. Она коротко и хрипло рассмеялась злому шипению Ромы и навалилась на него еще сильнее, облизывая пересохшие губы. Кажется, именно это и послужило катализатором для вмешательства Валеры. Он попросту не помнил, каким заклинанием разнял их, хорошо приложив об противоположные стены зала, и неосознанно использовал то же удушающее, пытаясь удержать Лизу, у которой сорвало тормоза, и она даже сейчас хотела довести свое дело до конца. Хватая ртом остатки доступного воздуха, она тут же вцепилась в невидимую удавку, дергая ногами и душераздирающе хрустя сломанными и смещенными костями. И все равно разъяренно зашипела, не желая смириться с обстоятельствами и ломая ногти в попытке освободиться. Рома сполз вниз и упал набок, лихорадочно пытаясь вдохнуть, не отнимая сведенных судорогой пальцев от горла и корчась от продолжавшего душить кашля и боли от удара об камень. Когда он внезапно затих и замер, Валера был готов подозревать самое нехорошее, но точно не ожидал, что Рома резко подорвется с места и рванет к Лизе с безумно блеснувшим в полной черни его глаз желанием убивать. Его Валера душить не стал, более гуманно вернув обратно заклинанием к стене, и ослабляя удавку Лизе, слыша, как она истерично из последних сил к сопротивлению долбит ногами по камню, уже готовая потерять сознание. Рома согнулся в конвульсиях и сипло выдохнул, чтобы почти сразу зайтись в кашле. — Как вы все мне дороги! — процедил Валера, решительно подойдя к Лизе и сняв заклятье, зная, что Рома выбыл надолго. Она упала на колени, потирая свежие следы от пальцев, и опасно вскинулась, стоило ему подойти вплотную. Он схватил ее за шиворот и, не церемонясь, резко поднял на ноги. Ожидая сопротивления, драки или хотя бы захудалой попытки вырваться, Валера удивленно воззрился на Лизу, чьи губы растянулись в уже дружелюбной улыбке, а через мгновение она явно нежно обняла его за шею, прижавшись всем телом и потершись своей окровавленной щекой об его. Если бы она замурчала, Валера однозначно решил, что сумасшедший здесь он. — Значит, меня ты помнишь, — нашел объяснение он, нервно усмехнувшись. Несмотря на то, что он до этого отбросил ее заклинанием к стене, чуть не задушил, пытаясь удержать на месте, Лиза все равно не видела в нем врага. Он отстранился, чтобы посмотреть на произошедшие с ней изменения. Взяв ее лицо в ладони, Валера наклонился ближе, хмуро глядя в абсолютно черные глаза. Зрачок все же был темнее, а само состояние походило на то, если бы перед глазами Лизы была пелена, где виднелась даже сосудистая сеть. — А, нет, стоп, — спохватился он, отпрянув, когда она потянулась однозначно не обниматься. Лиза недоуменно захлопала глазами и вопросительно посмотрела на него, словно спрашивая, почему сейчас она не получила похвалу за то, что сделала. В таком состоянии они с Ромой никогда не говорили ничего вслух, не подавали голоса вообще, заставляя понимать их на уровне эмоций и интуиции. Заставляя чувствовать их. — Сейчас будет больно, — с усмешкой настоящего садиста заявил Валера, хватая ее за сломанные руки и притягивая к себе, чтобы не вздумала вырываться. Он, неотрывно глядя ей в глаза, начал что-то тихо бормотать, сильнее сжимая пальцы на запястьях, когда она начала сопротивляться. А потом также резко отпустил, отчего Лиза по инерции сделала несколько шагов назад и упала на пол, тут же болезненно зажмурившись, прижав руки к голове и зашипев. С Ромой было труднее, хотя бы потому, что использовать те же силовые методы, что и на Лизе, Валера не решился. Схватив выше локтя распоротой руки, он заставил его подняться и надавил на кость сильнее, только потом, когда Рома зашипел и попытался отпрянуть, сообразив, что происходит. Он никогда не мог понять, как и с какой силой ударяет Лиза, чтобы раздробить кости до такого состояния. Отбросив посторонние мысли, Валера, пачкая руки и одежду в крови Ромы, внимательно посмотрел на него, едва державшегося на ногах и то и дело кашляющего. В отличие от нее, у него просто не осталось сил даже на попытку сопротивления. Рома обреченно поднял голову на Валеру, а потом резко сложился пополам от кашля и сплюнул кровь в сторону, хрипло дыша и кривясь от боли в руке. Повторив те же слова заклятия, Валера сам поморщился, борясь с желанием вернуть забранное помешательство обратно. Конечно, Рома не довел себя до состояния Лизы и вернуть ему рассудок оказалось легче, но полуобморочное состояние из-за последствий удушения и потери крови сделали свое дело — едва его отпустили, он обессиленно отступил к стене и сполз на пол. — Еще раз такое устроите, — угрожающе предупредил Валера, оттягивая запачканную кровью ткань рубашки, — убью вас сам. Если сунетесь к мадам Помфри, то следы на шее хотя бы покровом замаскируйте. Когда он вернулся в зал, где все ребята с Отряда остались в тех же позах, что и были, когда он уходил, некоторые девочки, стремительно побледнев, едва не потеряли равновесие из-за подкосившихся ног. — П-профессор, — истерически высоко было начал Гарри, но, прочистив горло, уже нормальным голосом спросил, равно как и все не отводя глаз от окровавленной одежды Валеры, — д-до трупа не дошло? — Нет, не дошло, — устало ответил он, вытирая руки об тут же появившуюся на уцелевшей стойке доски тряпку. Все разом облегченно выдохнули и заметно расслабились, будучи уверенными, что самое страшное осталось позади. — А они не вернутся сейчас сюда? — спросила Чжоу, одергивая свою мантию, зацепившуюся за какие-то щепки на полу. — Если они до лазарета-то дойдут, я счастлив буду, — не удержался Валера, зная, что в лазарет пойдет только Лиза, чтобы под предлогом сломанного при падении запястья выпить костероста и срастить другие переломы. Вопросы посыпались с такой скоростью, словно студентам до этого говорить было запрещено. — А что произошло? — Чья это была кровь? — В лазарет? Значит, кто-то из них серьезно пострадал? Валера нахмурился, коря себя за несдержанность. Он перевел взгляд на часы и, увидев, что время занятия подошло к концу, сказал: — Только не трогайте их сейчас лучше. Вообще. Студенты разом замолкли, с вернувшейся тревогой посмотрев на него и осознав, что он ни капли не удивлен случившимся, и что они еще не скоро узнают, что же произошло на самом деле. Оставался единственный, совершенно детский способ узнать хоть часть правды — сейчас же самим найти Рому с Лизой и… хотя бы посмотреть на то, что с ними стало. Судя по той же испачканной рубашке преподавателя, они могли сделать вывод, что раны их достаточно серьезные, чтобы остаться незамеченными. А это значило, что сегодня на ужине иди самое позднее — завтра с утра, они точно будут в курсе того, что случилось. И если Лиза, сразу же воспользовавшись советом Валеры, скрыла синяки на шее и, пока боль не свалила ее с ног, направилась в лазарет клянчить костерост, лихорадочно обдумывая, что же делать со сломанными ребрами, которые очевидно задели легкое, то Рома пошел другим путем, зная, что распоротая рука в любом случае незамеченной не останется. Помогая себе зубами, он затянул жгут выше раны, морщась от того, что невольно задел раздробленную кость, и попросил у выручай-комнаты иголку и нитки. Он успел уйти первее Лизы, не желая ни минуты больше проводить с ней в этом зале, потому что у нее явно возникли проблемы с наложением заклятия, и покидать зал она не спешила. Выйдя на безлюдный коридор, Рома уселся на подоконник и прижался виском к холодному оконному стеклу, морщась от боли и сильнее сжимая в руке катушку черных ниток и обычную иглу. В конце концов, сколько уже раз все заканчивалось точно так же, и он сидел, наживую зашивая собственные раны? Только тогда у него был спирт, чтобы обработать и обезболить принятием внутрь. Сейчас же он совершенно безумно надеялся на непонятно почему не прошедший болевой шок и полнейшее онемение из-за раздробленной кости и плотно перетягивающего жгута. Был еще один плюс от нынешнего состояния, при осознании которого потрескавшиеся губы Ромы растянулись в кривой ухмылке: из-за все еще затрудненного дыхания, хрипло отдающегося при каждом осторожном вдохе, он почти не мог говорить, а значит, если все-таки боль появится, то этого никто не услышит. Поначалу казалось, что сложнее всего решиться, но уже через пару минут Рома понял — навык потерян, а поэтому продеть нитку в иголку одной рукой предстало нереальной задачей. Особенно, когда осталась неповрежденной правая рука, а он был левшой. Пришлось зажать иглу в губах и импровизировать, на пятый раз наконец справившись с коварной ниткой. Осторожно, чтобы весь его труд не пропал зря, Рома отложил в сторону будущий хирургический инструмент, больше все-таки похожий на безобидного помощника обычной швеи, и снял безнадежно испорченную мантию. Спохватившись, он поднес руку к горлу и произнес нужные слова заклинания на тот случай, если кто-то сейчас его найдет. Как спрятать рваную рану заклинанием — идей не было. Дальше ситуация осложнилась: рукав рубашки пришлось разорвать окончательно, чтобы, увидев собственное увечье, мученически вздохнуть и скривиться, поняв, что задеты и мышцы, а зашивать придется по старым шрамам. Заранее убедившись в бессмысленности затеи, Рома стер уже запекшуюся кровь снятой мантией и обреченно откинулся спиной на холодное оконное стекло. Взяв в пальцы иглу с продетой ниткой и еще раз покосившись на рану, он тихо и хрипло выдохнул и решился. Закусив ткань рубашки в районе плеча и заодно приподнимая обездвиженную руку, он четко осознал, что сошел с ума и вполне возможно может заработать себе воспаление и гангрену, не стерилизуя ничего. Тихо чертыхнувшись от собственных несвоевременных размышлений, Рома нахмурился и удобнее устроился на широком подоконнике. Игла в недрогнувших пальцах плавно вошла в кожу чересчур близко от старого шрама, чтобы Рома до судороги не стиснул зубы и не скривился, чувствуя как глухой, ноющей и все острее ощущаемой болью пробуждаются давние увечья. Стянув нижние края раны, он судорожно перевел дыхание, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Рома вновь хладнокровно занес иглу, сглатывая вставший в горле ком и, пусть и морщась, но не зажмуриваясь. Здесь властвовало одно правило: чем быстрее — тем лучше. На третьем шве он не выдержал и, не вынув иглу до конца, согнулся пополам и зашипел от боли, прижимая ладонь здоровой руки к лицу, чтобы вытереть выступившие на глаза слезы. Он шил широко, зная, что рано или поздно нитки придется снимать и переделывать проделанную работу. Но сейчас, когда он не дошел до половины, нужно было собраться с силами и продолжить. Ненавидя этот чертов мир, в котором ему снова пришлось останавливать Лизу голыми руками, потому что это дурацкое правило «девочек бить нельзя» ему вдалбливали в голову слишком долго и упорно, закрепив эти три слова на уровне инстинктов. Поэтому выручай-комната оружия ему не дала, когда как до истерического смеха знакомый проржавевший и тупой нож появился в руках Лизы почти сразу. Только хотя бы тогда он не почувствовал ничего, когда лезвие с силой полоснуло по предплечью, с каждым новым миллиметром вонзаясь глубже в плоть. И только тогда он смог хоть немного отодвинуть в сторону осточертевшие правила, свои принципы и драться уже в полную силу, первым смыкая пальцы на ее горле. Теперь же, помня все это в мельчайших подробностях, вплоть до холода каменного пола, пробиравшего до костей, когда Лиза повалила его, Рома без жалости к самому себе вытащил иглу с окровавленной черной ниткой и выдохнул, кусая потрескавшиеся губы. В мыслях постоянно повторялось только одно слово. Надо. Что и кому — было совершенно без разницы. Дошить ли самого себя? Довести ли до логического завершения их драку с Лизой? А может, и вовсе принять во внимание вмешательство Валеры, для которого это пусть и было одной из немногих добровольных обязанностей, но оставалось шагом на пути к собственному безумию? С пробуждающейся злостью к самому себе Рома вновь стянул края раны, не желая думать, что будет после. Пятый, шестой, седьмой раз нанизывал себя на иглу, чиня себя, как старую марионетку, с которой слишком жестоко обошлась хозяйка. Внезапно раздаются два стремительно приближающихся голоса, обладателей которых Рома хочет видеть сейчас в последнюю очередь. — Рома! — пока еще идя в отдалении радостно восклицает Эйлин. И тут же начинает тарабанить, убыстряя шаг: — А мы тебя повсюду ищем! В библиотеке тебя не было, Энтони вот в лазарет уже пошел, думал, что ты, как всегда, покалечится умудрился! А ты тут сидишь… Последние слова Эйлин говорит тихо, лихорадочным шепотом, наконец увидев, чем занимается Рома. В глазах Мартина появляется ужас, и он уже сам готов занять место рядом в почти бессознательном состоянии сползшей на пол Джейсон. Рома только нервно усмехается, сильнее сжимая ткань рубашки в зубах и протаскивая иглу. Ну же, скажите ему, что он ненормальный. Он согласится, вымученно улыбнувшись и судорожно кивнув головой, молясь только о том, чтобы нитка не кончилась раньше того, как последний шов будет наложен. Силой потащите его в лазарет, если сможете встать. Сейчас, на десятом шве, он, наверное, даже не будет возражать. Рома не знает, отчего именно теряет сознание Эйлин — от обилия крови или именно от зрелища подпольной хирургии, может, даже от осознания того, что остальные шрамы были такими же. Он знает одно: тащить на себе ее придется Мартину, так некстати побледневшего и прижавшегося к стене. Сейчас ему просто без разницы — случайно задевая старый шрам, Рома корчится от боли и шипит, ненадолго останавливая уже поспешное зашивание. — Ты… — едва бормочет Мартин, благоразумно не вмешиваясь. Рома не знает, радоваться ему или отчаиваться, что Нисбет слишком хорошо понимает многое. — Ты чем обезболивал? — Ничем, — хрипло и сдавленно опровергает он, отпуская рубашку, но так и не разгибаясь. — Наживую. Мартин, будь другом, дай мне сигарету и намагичь бинт. Голос не слушается, хрипя, а каждое слово стоит невероятных усилий плохо сдерживаемого кашля, раздирающего горло изнутри. Последнюю фразу Рома уже шипит, судорожно передергиваясь и протаскивая иглу дальше. И все-таки давится вздохом и заходится в кашле, на пару мгновений забывая про боль. Когда он сплевывает кровь в сторону и облизывает пересохшие губы, Мартин, уже успевший замараться от изгвазданной мантии, достает пачку сигарет с зажигалкой. Неожиданно закуривая сам, он протягивает вторую зажженную сигарету Роме и рвано выдыхает дым, обессиленно сползая по стене рядом. Почему-то на бессознательно лежащую на полу Эйлин плевать обоим. Мартин ничего не говорит, только ждет, когда он наконец домучается, а потом легким движением палочки сам перережет нитку, завязывая узел, и стряхнет пепел на пол, затягиваясь до опасно кружащейся головы. И, что самое главное, Мартин ничего не спрашивает, не глядя и сам того не зная как делая из оставшейся катушки бинт. Нисбет криво и нервно усмехается бледными губами, думая, что за такое превращение МакГонагалл наверняка дала бы два десятка баллов, и сваливает все на стресс. Помочь чем-то еще он не решается, только наблюдая за тем, как Рома подозрительно умело перебинтовывает руку и, снимая жгут, морщится. То, что кость сломана, Нисбет догадывается уже потом, когда они вдвоем тащат за ворот Эйлин в сторону лазарета, закуривая еще по одной. Мартин не знает, какими заклинаниями Рома делает это, но войдя к мадам Помфри он мастерски приводит свою одежду в мнимый порядок, вместе с Нисбетом сгружает Джейсон на койку и клянчит костерост. А потом и вовсе врет, что подавился на обеде, тем самым оправдывая хриплый голос и кашель. Мадам Помфри не верит ему, но и не протестует, принося зелье и спрашивая про таблетки. — Они кончились, — только и отвечает Рома. Но Мартин знает, что они кончились еще неделю назад. — Впервые у тебя улучшение! — обрадованно восклицает мадам Помфри, делая только необходимые пробы и глядя на результат. Только, судя по невеселой улыбке Ромы, это улучшение имело очень высокую цену. — Завтра приходи за новыми, хорошо? Он только кивает и даже не кривясь допивает костерост, что кажется Нисбету высшей и однозначно темной магией. Когда они уходят из лазарета, оставив Эйлин на попечение медсестры, Рома неожиданно снова начинает кашлять и хватается за стену, чтобы устоять. Его одежда тут же приобретает прежнее неприглядное состояние, а он сам в который раз сплевывает кровь на пол и вытирает губы некогда белым рукавом рубашки. И, как всегда, ничего не объясняет, идя вперед первым, словно произошедшее вполне вписывается в рамки обыденности и внимания не стоит. А Мартин даже не пытается спрашивать, зная, что правду ему все равно не скажут. Мартин просто до безобразия хочет две вещи: выкурить еще сигарету, а потом найти Энтони и серьезно поговорить с ним, чтобы вместе разобраться с ситуацией. Даже не подозревая, что пятью минутами ранее Моррис вместе с Лизой покинул лазарет, ведомый теми же мыслями. Энтони даже не ожидал, что найдет ее. Идущую не то чтобы нехотя, а скорее из необходимости. Он даже не удивляется, когда она оборачивается задолго до того, как он настигнет ее — более того, он привык к этому, хотя пару раз пытался провести ее. Лиза никогда не велась и, казалось, не умела ошибаться. Только сегодня она была почему-то бледной и усталой до желания прижать к себе и никуда больше не отпускать. Энтони начинает тревожиться, когда обнимает ее, но Лиза только с тенью улыбки утыкается ему носом в шею и льнет ближе. А потом роняет тихое «спасибо», когда он разжимает руки и явно обеспокоенный отстраняется, чтобы посмотреть на нее. Что-то в ее внешности не дает Моррису покоя, заставляя раз за разом пытать мозг в поисках закравшегося подвоха. — Ты куда шла? — решается спросить он, отодвигая идею с поиском Ромы на второй план. Слинять от Эйлин якобы в библиотеку и там даже не появиться — Энтони был готов пророчить, что мозговыносящую беседу от своей девушки друг сегодня точно заработает. — В лазарет, — не стала утаивать Лиза, чуть пожимая плечами и осторожно выдыхая. — А что случилось? — Моррису не нравится вести такой допрос, но помимо этого единственное, что он может сейчас сделать — приобнять ее за талию и пойти туда вместе. — Упала, — она запрокидывает голову, чтобы посмотреть Энтони в глаза, и улыбается. А он наконец понимает, что именно не дает ему покоя и не знает, что ему делать, ведь от Лизы явственно пахнет кровью, и она даже не двигает руками. Угадывая мысли Энтони, она добавляет: — Чуть-чуть на руки, поэтому и болят. — Сильно болит? — тут же встревоженно интересуется он, на всякий случай отпуская Лизу, чтобы не причинить ей больших неудобств. — Терпимо, — пытается заверить она, но в этот раз сильная бледность говорит не в ее пользу. — Лиз, — серьезно заявляет Энтони, осторожно беря ее на руки, — хватит строить из себя сильную. По крайней мере, при мне, а то я уже себя мужчиной чувствовать перестаю. — Глупенький ты, Энтони, — прижимаясь к нему, фыркает Лиза. В конце концов, ей такое перемещение даже нравится, да и в груди болит меньше. — Но заботливый. Я даже не помню, когда меня в последний раз на руках носили. — Я буду носить тебя на руках, — лучась самоуверенностью и гордостью заверяет Моррис, отчего Лиза не может не рассмеяться. Но почти сразу же она заходится в сильном кашле и прижимает дрожащую руку ко рту. Энтони уже с явной тревогой протягивает, замечая на ее губах кровь: — Ли-и-из? Упала, да? Есть у меня, конечно, версия с туберкулезом, и я не знаю, какая из них страшнее. — Угу, — уже криво усмехается она, слыша собственное свистящее дыхание. И уверенно повторяет, прикрыв глаза: — Упала. — И ты знаешь, что я тебе не верю? — прямолинейно спрашивает он, поднимая взгляд, только чтобы изучить местность и убедиться в правильности выбранного направления. — Знаю, — едва кивнула Лиза. — Прекрасно знаю. — Как я догадываюсь, — мрачно произносит Энтони, теряя всю веселость, — Рома тоже «упал»? — Да, — довольную улыбку скрыть у нее не получается. — За что же вы так друг друга? — тихо вздыхает он, по большей части обращаясь к потолку, нежели чем к Лизе. — За то, что нас двое. — Предупреждаю, — ногой толкая дверь в лазарет, говорит Энтони, — если он на моих глазах попытается тебе что-то сделать, я ему врежу, невзирая на то, что он мой друг. Лиза предпочитает не озвучивать, что разбираться между собой они продолжат один на один, чтобы никто другой случайно не попался под горячую руку и не стал свидетелем того, что обычным людям видеть необязательно. Да и она откровенно сомневается, что Рома после всего рискнет первым нападать или хоть как-то требовать реванша. Если бы им не помешали, если бы Валера нашел их парой минут позднее… Стало бы все предельно ясно и легко. Теперь-то они точно будут под его контролем, и во второй раз он сделает так, чтобы они больше никогда не тронули друг друга в стенах школы. Может, действительно убьет. — Мистер Моррис! — грозно и возмущенно восклицает мадам Помфри, вышедшая на звук голосов. Увидев парочку, она начинает отчитывать: — Лазарет вам не место для свиданий и всякого такого! — Принимайте пострадавшую, — задорно оповещает Энтони, осторожно опуская Лизу на койку. — Лично при мне оступилась и навернулась с лестницы. Подозреваю, что сломаны руки, и что-то не то с легкими — то ли отбила, то ли что. Упала плашмя, поэтому я не мог как человек благородных кровей заставлять ее идти! Лиза немного удивленно поднимает на него глаза и снисходительно и крайне осторожно вздыхает — врет и не краснеет только ради того, чтобы мадам Помфри не начала выяснять детали произошедшего. Медсестра растолковывает этот жест по-своему и тут же бурчит, что с их семейной тягой находить себе приключения, она скоро выделит им именные койки. — Что же вы так не аккуратно! — осторожно скидывая с плеч мантию и заклинанием безболезненно закатывая Лизе рукава рубашки, ворчит мадам Помфри. Увидев сломанные и смещенные кости запястий и предплечий, при виде которых Энтони выпал из реальности, она мученически закатывает глаза и идет за зельями. — Спасибо, — уже второй раз благодарит Энтони Лиза, поворачивая на него голову и улыбаясь. — Придется вправлять, милочка! — звеня склянками и зажимая в пальцах бутылку в форме скелета, предупреждает медсестра. А потом, задумавшись, говорит: — Не нравится мне, что ты свистишь при дыхании. Болит? — Болит, — покорно признается Лиза, тут же выслушав нотацию о своей неаккуратности. Короткое заклинание и мадам Помфри теперь уже уверенно утверждает, что у нее сломаны два ребра, и одно из них задело легкое. Лиза на это коротко пожимает плечами и морщится, когда другое заклинание придает всем сломанным костям правильное положение. После она пьет два зелья, одним из которых был до омерзения знакомый костерост, а благодаря другому она впервые за долгое время смогла нормально вдохнуть. Требованию остаться на ночь она удивляется, но стоит медсестре только выйти в кабинет, чтобы унести пустую посуду, Лиза хватает Энтони за руку, прижимает палец к губам и тянет его за собой к двери. Побег удается, а отоспится она в спальне, предварительно смыв с себя свою и чужую кровь. В третий раз она благодарит Энтони уже у входа в гостиную, но уже без слов — она просто дарит ему долгий поцелуй за все, что он сделал для нее, и уходит, ничего не объясняя и не извиняясь.