Химера

Тонкс просыпается резко, вздрагивая и с клацанием стискивая зубы. И этот многоголосый вой, что доносится совсем неподалеку, вовсе не похож на продолжение ее сна. Через долгое мгновение она наконец вспоминает кто она, где и зачем находится, ощущая, что ее придерживает за плечо чья-то теплая ладонь. Тонкс заспанно моргает и трет кулаком глаза, по-детски недовольно надувая губы из-за того, что ей пришлось встать раньше срока. Еще медленнее до нее доходит, что она снова стала самой собой — тот же «демаскирующий», по мнению Грюма, и кое-где сколовшийся разноцветный лак на ногтях и россыпь мелких веснушек на предплечьях. Она резко поднимает голову, надеясь, что сейчас она не лишится самой главной части тела, но Воронович напряженно смотрит в сторону, откуда доносится вой, не обращая на проснувшуюся Тонкс никакого внимания и продолжая придерживать ее. — Проснулась? — туша костер одним взмахом палочки, спрашивает заметивший ее телодвижения Кингсли. — Слезай с Вороновича и готовься: стая совсем поблизости, будем пытаться ликвидировать ее своими силами. С невнятным бормотанием она осторожно выскользает из объятий и отвечает благодарной улыбкой посмотревшему на нее Вороновичу, пытаясь сохранить последние крохи тепла и сильнее запахивая свою мантию. Но поднявшийся порыв ветра заставляет ее поежиться и втянуть голову в плечи. Мышцы болят после неудобной позы, и Тонкс с громким хрустом разминает шею, пока Хагрид и Кингсли убирают последние следы их присутствия в этом месте. Она бросает беглый взгляд на поднявшегося на ноги Вороновича, прищуренно глядящего в темноту ночи, и рассеянно думает, что сейчас была бы совсем не против вернуться в его теплые объятия — мантия грела слабо, а предстоящая ликвидация только добавляла нервной дрожи. Почему-то именно сейчас Тонкс ощущает себя не на своем месте. Она запрокидывает голову, глядя на ясное звездное небо и протяжно выдыхает, никак не реагируя на брошенное сквозь зубы замечание Кингсли. Неловко растирая затекшее плечо, Тонкс переводит взгляд под ноги и чуть усмехается, а потом прикусывает губу. Ей раньше ни разу не приходилось быть ликвидатором. Она клянет себя за это неуместное «быть», за совершенно не вовремя возникшее замешательство, за то, что на какое-то мгновение она забывает абсолютно все: из длинного списка заклинаний в памяти всплывают только пресловутые Люмос и Экспеллиармус, а тело само по себе готово в любой момент стать чем-то другим. В первый день обучения на курсах подготовки авроров ей сказали, что такие, как она, умирают первыми. В первый день обучения Тонкс решила доказать абсолютно всем и каждому, что она — исключение из любых правил. Черт возьми, она хочет иметь семью и любимого оборотня под боком, чтобы обязательно он улыбался так, как умеет только один он, и топот детских ножек по дому, а не умереть в пасти твари из Запретного леса. Тонкс — исключение. Тонкс — умная и храбрая девочка, поэтому она будет слушать и исполнять приказы старших. И, если нужно, она сымпровизирует, только пусть кто-нибудь пообещает, что она не истечет кровью у ближайшего куста. — Тонкс, — окликает Кингсли. Глаза у него суровые, но в них читается снисхождение. — Держись посередине, хорошо? Она задорно кивает и чуть морщит нос, доставая палочку из чехла на предплечье. Она обязательно выживет. — Какой у нас план? — и, если Кингсли еще раз скажет свое любимое «по обстоятельствам», Тонкс за себя не ручается. Он ловит ее нехороший взгляд и красноречиво кивает в сторону Вороновича, который не дожидаясь, когда они наконец примут решение, первым идет в темноту на вой стаи. Кингсли сдавленно чертыхается сквозь зубы и, бегло осматриваясь чтобы ничего не забыть, двигается за ним. — На многие виды магии у них блок, так что лучше не провоцировать. Хагрид, если что, обеспечит отход, и если все будет очень погано, то будем созывать остальных. — А Воронович? — густым басом спрашивает замыкающий строй лесничий. Кингсли тяжело переводит дыхание и, какое-то время буравя мрачным взглядом спину, в особенности крылья идущего первым Вороновича, решает: — В любом случае он должен будет избавиться от них к утру. И что-то подсказывает мне, что обратно они не втягиваются. Если утром он был без них, значит их однозначно можно хотя бы замаскировать. Радует, что сейчас он достаточно вменяем и не будет лезть на рожон, а значит, нам меньше помех при ликвидации стаи. Воронович, не прекращая идти, отводит руку в сторону и показывает несколько жестов. В темноте Тонкс не успевает их разобрать, но, судя по многозначительному хмыку, Кингсли, ко всему прочему, знает еще и язык жестов. Если поднапрячься, она тоже может косо и медленно изобразить банальные «привет», «я тебя люблю» и почему-то «надвигается время решительных перемен» — хоть убейте, она не вспомнит, кто научил ее этой фразе — и по первым движениям пальцев различит слова «опасность», «приготовиться», «атакуем по сигналу» и десятки других не более миролюбивых. Но сейчас не успевает расшифровать ни одного. — Все равно мы будем тебя прикрывать, — настаивает Кингсли, отводя от лица рукой низкую ветку. — Даже если ты будешь разбираться с вожаком, остальная стая не будет стоять и наблюдать. Жесты получаются куда более раздраженные и смазанные. — Ты слишком высокого мнения о них. Волки — не кентавры, они так быстро переобуваться не будут, — даже не видя его лица, Тонкс чувствует, что Кингсли хмурится. — Я помню, что теперь ты тут главный и почти вся фауна подчиняется тебе, но у волков своя автономия. Глаза Тонкс наконец полностью привыкают к темноте, и она выхватывает знакомые движения пальцев: «защита», «укрытие» и «внимание». И пока она пытается мысленно собрать все это в одну фразу, Кингсли уже спорит о том, что стоять в стороне и отсиживаться он не намерен. Тонкс не понимает, почему он с таким упорством настаивает на их активном участии в ликвидации стаи. Нет, не то чтобы она хочет отсидеться в кустах, но если подвернется случай, то отказываться точно не будет. Пробираться сквозь бурелом тяжело: колючие темные ветки цепляются за волосы и одежду, норовя оставить себе на память глаза и неровные царапины на коже. Тонкс шикает от резанувшей по щеке ветки и проводит пальцами по ссадине, искренне радуясь, что отделалась только багровой тонкой полосой. Она не сторонница теорий о чистоте крови, но слова одного из преподавателей курса о том, что темным тварям плевать на их прогрессивность и чистокровного, они выследят за километры от себя, намертво врезываются в память. А ведь Тонкс, прости Мерлин, больше чем на половину Блэк. Больше чем на половину, потому что она уверена, что за годы близкородственных браков у них вместо крови остался один ядовитый концентрат, который не сможет разбавить даже кровь магглов. В холодном предрассветном воздухе льдом повисает молчание, но никто их них не хочет прерывать его. И пока есть время, Тонкс активно крутит головой по сторонам, пытаясь запомнить дорогу. Глупо, конечно же, ведь Хагрид помнит каждый пень и корягу в округе, доказывая это тем, что в бесшумности шага может тягаться только с Вороновичем, когда как закаленный ночными рейдами Кингсли тихо матерится себе под нос от встречи с очередной веткой. Одна из них плашмя хлопает ему по лицу, и Тонкс, не удержавшись, хихикает в кулак и осторожно минует препятствие. От раздавшегося уже гораздо ближе, словно над самым ухом, воя, она ойкает и шарахается назад, врезаясь спиной в вскидывающего арбалет Хагрида. Она чувствует, как вдоль позвоночника тонкой холодной полосой проходится нервная дрожь, с трудом сглатывает и застывает на месте, последовав примеру Кингсли. И ничего не спрашивает, выглядывая из-за его плеча и видя перед ними просторную поляну, в кустах которой горят ночные огни. Тонкс резко выдыхает, понимая, что это никакие-к-черту-не-огни, Мерлин спаси ее душу. Сжимающие палочку пальцы впиваются в дерево до онемения и противного хруста, а в мыслях лихорадочно мечутся формулы множества заклинаний. Она было дергается, чтобы вскинуть волшебную палочку и наколдовать защитные чары, но Кингсли, даже не обернувшись, останавливает ее одним жестом. — Это не наша битва, — едва слышно произносит он, напряженно глядя вслед неспешно шагающему на поляну Вороновичу. Выйдя ровно на середину, тот останавливается и отводит руку медленно, чтобы Тонкс точно успела разобрать, показывает жестами фразу, от которой ей ни разу не легче и спокойнее. Они вас не тронут. Хагрид на всякий случай демонстративно показывает арбалет, видя, что стая начинает их обступать, а Кингсли зажигает на кончике палочки Люмос. Рядом с ней становится пегий волк, достающий ей до пояса, и Тонкс с силой стискивает зубы, пытаясь сохранить самообладание. На языке вертится формула мощного проклятия, и она никак не может перестать думать о ней. Интересно, успеет ли она произнести ее, прежде чем этот волчара перегрызет ей горло? Эй, песик, в моем сердце живет оборотень, мы так похожи, давай договоримся? На поляну выходит вожак, и Тонкс молится о том, чтобы Воронович как можно скорее разобрался с ним. Они втроем, даже с Хагридом и его силой великана, мало что смогут противопоставить этому полутораметровому монстру с клыками толщиной в ее два пальца. И перспектива отсидеться в кустах уже не кажется ей настолько трусливой. На поляне гораздо светлее, и у Тонкс перехватывает дух от разворачивающегося перед ней зрелища. Иссиня-черные перья крыльев Вороновича блеском отражают свет, и сам он подходит на изгнанного из рая Люцифера, а не на тех скрюченных и уродливых тэнгу, что она видела на страницах пыльных учебников архива. Он хищно скалится, и Тонкс мигом обрывает все свои возвышенные аллегории. Тишину в воздухе можно резать ножом. Изо рта клубами пара вырывается воздух, и она осаживает себя, пусть маскироваться теперь не от кого. Тонкс больше чувствует, чем понимает то, что происходит, считая мгновения до начала конца и удары собственного сердца. Она множество раз была свидетелем кровавых драк и стычек, но совсем не хочет повторять этот опыт сейчас, когда она не может сделать совсем ничего. С новым вдохом она слышит нарастающий рык — понять бы еще чей — и внутренне холодеет, сжимая в полоску обескровленные губы. Кто наносит первый удар непонятно: Воронович и волк схлестываются вместе, и когда последний встает на дыбы, ощетинивая пасть с жемчужно-белыми клыками, сдавленно охает даже Хагрид. Тонкс вообще не понимает, как они могут драться наравне, ведь у Вороновича, кроме своего оскала, которому позавидует любая акула, и едва двигающихся крыльев, нет ничего. Ни тонны чистых мышц и силы, ни когтей сантиметров в двадцать каждый, ни скорости ночного хищника. Только своя непонятная магия, выжигающая гнилью плоть, и раскатистый и грубый голос, способный разве что на утробное рычание, от которого леденеет кровь в жилах. Замечая первую кровь, Тонкс думает, что из этого противостояния живым он не выйдет. С чуть ли не перегрызенной рукой так точно. Когда на его запястье капканом смыкаются волчьи клыки, она медленно закрывает глаза, прося прощения у родителей за собственную непутевость, у Грюма за то, что не стала самой выдающейся его ученицей, у школьников, которых не смогла защитить, и у Люпина, которому так и не смогла признаться. В конце концов, она прожила хорошую жизнь, и пусть ее похоронят как подобает самому настоящему аврору: строго, по-военному, но от этого не менее пробирающе. Или нет. В подвенечном платье. Том самом, что перешло ей по наследству от матери, и фату от которого она так любила примерять в детстве. Она поначалу не понимает, чей скулеж слышит. Глухой звук удара заставляет ее распахнуть глаза, чтобы увидеть впечатанного в ближайшее дерево волка, который, к его чести как вожака, тут же вскакивает на лапы и бросается в новую атаку. Удавка черной магии смыкается вокруг его толстой шеи и давит к земле, но волк взбрыкивает и, запнувшись в беге, прыгает прямо на стоящего перед ним Вороновича. Тонкс решает, что слишком рано открыла глаза, боковым зрением замечая движение стоящей рядом стаи. С губ срывается первое слово формулы проклятия, но оно недоуменным эхом застывает в воздухе, когда бездыханная туша волка падает к ногам перемазанного кровью Вороновича. Переводя дыхание и пытаясь рукой зажать одну из крупных ран от когтей на груди, он смотрит на поверженного вожака, через мучительно долгое мгновение поднимая тяжелый взгляд на невольных наблюдателей этой битвы. Лицо его пересекают три глубоких полосы, чудом не лишившие его зрения, и из-за текущей крови его горящие лихорадочным и опасным огнем глаза кажутся еще ярче. Стая перебирает лапами и загнанно смотрит в ответ, прежде чем изобразить подобие поклона и степенно уйти в рассвет. Воронович идет к ним, и Тонкс даже не старается скрыть своего страха. Только неловко и благодарно хмыкает, когда Хагрид и Кингсли закрывают ее своими спинами, чтобы дать ей возможность к побегу. Впрочем, сам Воронович устало и раздраженно морщится от их недоверия, резким движением выхватывает из рук лесничего арбалет и разворачивается обратно. Останавливаясь в паре шагов от туши поверженного им волка, он всаживает в упор несколько болтов, целясь в глаза, нос и сердце и, закончив свою работу, не глядя, бросает арбалет Хагриду. — Быстро ты его, — говорит Кингсли, заметно расслабляясь. Измученно закрывший лицо ладонями и запрокинувший голову Воронович согласно мычит на выдохе, и Тонкс становится его жалко. Аврор подходит к туше и деловито подбоченясь, цокает: — Крупный, зараза. И, поворачивая голову на него, спрашивает: — Хоть немного себя в приличный вид привести сможешь или помочь? Воронович отрицательно мотает головой, невольно размазывая кровь по лицу. Раздавшийся басистый голос Хагрида заставляет всех посмотреть на лесничего: — Какой план? — Дотащим его ближе к школе. Надеюсь, чары Дамблдора не спали окончательно, и к Вороновичу вернется голос, часть приказов и ограничений, что на него навесили. Потом вызовем наших и всей дружной ватагой пойдем портить аппетит Амбридж. Хагрид мрачно усмехается в бороду и, поплевав на руки, хватает тушу за заднюю лапу, чтобы без лишних слов потащить ее обратно к школе. — Улики заметаешь, а, Хагрид? — поддевает Кингсли, настигая его и помогая волочь волка по земле. Тонкс неловко мнется на месте и бросает встревоженный взгляд на Вороновича, прежде чем нагнать остальных. Запоздало до взбаламученного событиями сознания доходит мысль, что теперь все точно закончилось, от которой Тонкс не может не улыбаться. Никто больше не будет приезжать с комиссиями в Хогвартс и тревожить аврорат, Воронович оправится, а Дамблдор удержится на своем посту, и все обязательно будет хорошо — в то, что существуют другие варианты, она напросто не верит. А еще завтра она точно выспится. И от этой сладкой перспективы что-то в душе приятно трепещет в предвкушении. А где-то на горизонте занимается новый рассвет. Дорога тянется гораздо легче и быстрее — Тонкс то и дело узнает знакомые развилки и искривленные стволы деревьев — под мирные разговоры и поднятый настрой. Пускай Кингсли всегда говорил, что нужно до последнего сохранять бдительность, она не может сдержать себя. Она жива. Ее не разорвали на части и не закопали под ближайшим кустом — малость, которая сейчас кажется ей настоящим благословением. То и дело с ее губ срывается тихий смех, когда она рассказывает Кингсли и Хагриду о том, как ей было на самом деле боязно подходить к Вороновичу, как она планировала свои похороны двадцать минут назад и всерьез продумывала завещание. Временами она оборачивается на понуро идущего позади всех Вороновича и посылает ему ободряющую улыбку, пытаясь всеми силами поделиться с ним своей уверенностью в том, что все обязательно будет хорошо. И не может не поражаться его регенерации: часть наиболее серьезных ран уже начала затягиваться, не грозя ему смертью от кровопотери или заражения, от отметин на лице остались только тонкие полосы — кажется, именно лицо он пытался залечить быстрее всего, и Тонкс не удержалась от мысли о его самолюбии — одна только прокушенная им же самим рука оставалась висеть безвольной плетью, алея сбившимся в бою бинтом. — Раны от самих себя, такие как он залечить не в силах, — чтобы слышала только она, подсказывает поравнявшийся с ней Кингсли, на время сбросивший свою ношу. — Заживают, как у обычных людей, даже медленнее. Единственная и самая вероятная возможность закончить свою жизнь для подобных ему — перегрызть себе вены, другие способы почти не работают. Ну или столкнуться с сородичами, что, как сама понимаешь, достаточно маловероятно. — А Авада? — Тонкс осаживает себя, чтобы не начать искать на запястьях Вороновича шрамы. — Или яды, виселица и тому подобное: что-то универсальное для всех нас? — Редко, очень редко. Химер убить достаточно трудно, у них самой магией предусмотрены резерв сил и нечеловеческие удача и защита. Конечно, есть и те, кто добровольно подставляются под ту же Аваду, но таких мало. Думаешь, почему таких, как он, назвали «смертниками»? Тонкс не хочет размышлять о таком. Тонкс не хочет верить, что судьба и природа бывают настолько жестокими. Впрочем, Кингсли, видя выражение ее лица, избавляет от участи думать обо всем этом: — Они настолько повязаны со смертью, что та вечно делает для них исключение, не желая терять свою рабочую силу. Такие, как он, выживают там, где не повезло бы даже Поттеру, не говоря об обычных людях. Риск и полное отсутствие самосохранения для них словно базовые вещи: почти все поголовно идут в армию или же другими методами ищут встречи со смертью, они не способны жить иначе. Это, как сама понимаешь, рано или поздно может довести до края любого. Вот и остается единственный проверенный и надежный способ: зубами по венам и истечь кровью. Именно поэтому «смертники» живут гораздо дольше рядовых магов: многие из них слишком честолюбивы, чтобы кончать жизнь самоубийством. — А Вороновичу сколько? — отодвигая от лица ветку, спрашивает Тонкс глядящая на напевающего себе под нос и волочащего тушу Хагрида, что шел впереди. — Триста двадцать пять. Она ощутимо вздрагивает, испуганно оборачиваясь назад. К Вороновичу, подтверждая надежды Кингсли, постепенно возвращается голос, звучащий пока еще чересчур обрывисто и грубо. Она смотрит в такие равнодушные глаза того, кто гораздо старше ее самой — всех их вместе взятых, еще и Дамблдор влезет — и в душе сливаются воедино десятки эмоций и мыслей. — И что, ни разу желания покончить с собой не было? — этот вопрос Кингсли кажется ей ужасно бестактным, но в его тоне нет ни капли злорадства или издевки. Воронович ничего не отвечает, слишком многозначительно глядя на него. Тонкс не хочет верить, что жизнь может быть настолько жестока. Жизнь же мнение Тонкс не волнует ни капли. Сворачивая тему, Кингсли о чем-то спрашивает идущего впереди Хагрида, и между ними завязывается ленивый разговор, в который Тонкс даже не хочет вникать, рассеянно следуя за ними в предрассветный туман. И про себя замечает, что лучше бы слушала их, чем собственные почему-то именно сейчас заторможено появляющиеся мысли, словно специально дающие ей возможность прочувствовать их полностью. Мысли о том, что человек — а для нее он именно человек, никак иначе — позади нее родился более трех веков назад. И прожил их, все эти триста двадцать пять лет. Тонкс хочется так много узнать об этом: что было раньше, каким был мир, каким был он сам и люди вокруг, но она не говорит ничего, только пораженно качает головой. Это же, думает она, почти бессмертие — то самое, за которым и гнался Волан-де-морт, почему-то не захотевший встать на путь химеризма и решивший иначе играть со смертью. Тонкс фыркает от той глупости, которую ясно осознает только теперь. Бессмертие — это жить вечно, не умирать вообще. И она уж точно не хочет себе такой участи. Украдкой бросая взгляд на Вороновича, она не удерживается от вопроса. Эй, ты бы хотел жить вечно? Слава Мерлину, Тонкс догадывается не сказать это вслух, потому что ясно видит ответ. Ему к черту не сдалось это бессмертие, о котором он не просил. Бессмертие — это одиночество, а его у Вороновича и так предостаточно. Небо окрашивается зарей, а Тонкс думает о том, считал ли он их когда-нибудь. Когда Кингсли командует сбор остальных, они синхронно оборачиваются на Вороновича, ожидая, когда он уберет крылья. Тот понимает все без лишних слов и с усталым вздохом закрывает глаза, делая неуловимое движение, которое попутно принимающая чужую личину Тонкс с десяток раз видела у анимагов. Только трансформация у него более плавная и быстрая, которая застывает на полпути, чтобы повториться в обратном порядке — то, что неподвластно ни одному анимагу в мире. Бескрылый, он творит с десяток заклинаний, что приводят его внешний вид в относительный порядок, достаточный, чтобы поверить в его участие в ликвидации, но не заподозрить в том, что он сделал это один. Раздаются хлопки аппарации, и к ним присоединяются другие авроры, что тут же разрывают их тишину своими голосами. Последним появляется звено Грюма, тут же начавшего ругать их за отсутствие сигнала о нахождении стаи, но Тонкс смело пропускает все это мимо ушей. Она чувствует, что потерялась во времени, выпала из той жизни, которая была так знакома и привычна ей еще вчера вечером, когда она оглушала Сэвиджа и прятала его в чулане. Она знает, что сегодня точно скажет Люпину обо всем, что так долго копилось у нее на сердце, и ей уже не важно, к чему это приведет. У нее нет вечности в запасе, поэтому она будет действовать решительно и смело. Но для начала надо дотащить этого волчару, которого другие авроры без сомнений посчитали за виновника смерти жительницы Хогсмида, в школу, чтобы испортить аппетит Амбридж. Тонкс как никогда надеется, что с этого дня жизнь изменится к лучшему.