Химера

Пришел декабрь со снегопадами и небывалыми морозами. Пятикурсников завалили домашним заданием, поэтому о прогулках по территории замка не могло быть и речи. Приближалось Рождество. Рон, по обыкновению, каждый вечер устраивал концерт из стенаний для всех желающих, жалуясь на Пивза, младшекурсников и обязанности старост. Грейнджер на такие выходки только недовольно косилась на друга, ненадолго отрываясь от чтения учебников и мученически вздыхая, понимая его бесперспективность. Временами Гермиона активно вязала какой-то ужас, именуя его шапками-освободителями. Гарри и Рон не без опасения взирающие на ее творения, качали головами не менее скорбно и грустно. И Женя была неизменным свидетелем всего этого, подчас сама не понимая, что настолько сблизило ее с Золотым трио, что они в ее присутствии не боялись рассуждать о власти и своих проблемах. А она всего-то каждый вечер делала перевязку всем пострадавшим от наказаний Амбридж, она всего-то молча кивала их историям о нерадивой министерской служащей, и иногда вставляла пару слов, попутно вспоминая недобрым словом прошедшую неделю наказаний. Пусть ее шрам почти сошел и без помощи зелий, честно забранных Валерой у Снейпа скорее всего без уведомления самого зельевара, Амбридж добилась своего: перечить ей хотелось все меньше и меньше. Близилось Рождество, и Женя, слыша о многообещающих планах окружающих, только вздыхала и позволяла скользнуть тени грусти среди прочих эмоций, которых требовал рассказ пострадавшего. А потом в ответ на удивленные и немного встревоженные взгляды собеседников улыбалась и смачивала марлю новым раствором мутно-желтого зелья. Она уже много лет не праздновала Рождество, как будто вовсе позабыв о существовании этого праздника, который когда-то в прошлом был для нее одним из главных в календарном году. Строгий пост, доставлявшие в детстве немало радости колядки, ощущение радости и какое-то предвкушение — все это осталось в далеком прошлом со словами старой молитвы. Да и вряд ли традиции магов хоть сколько-нибудь пересекались с традициями празднования прочих обычных людей, чтобы с таким сожалением думать о предстоящих каникулах. Жене было даже странным понимать, что совершенно мистическим образом в этом мире сочетались две такие противоположные вещи: вера в Спасителя, где неистово искоренялась всяческая магия, и языческая по своей сути жизнь магической части Британии, своим существованием как раз попирающая эту веру во что-то высшее. С днями приближения каникул непонятное чувство в ее душе приобретало все более четкие очертания тоски и даже какой-то обреченности. Почти полгода она жила в незнакомой стране без всякой определенности своей дальнейшей судьбы, и все реже она вспоминала о доме, загруженная непомерным количеством домашней работы и еще тысячи мелочей, как никогда усложняющими ее жизнь. В какой-то мере, как решила Женя, ей казался неестественным такой быстрый отход от всего, что связывало ее с прошлым. Может, во всем виновата была жажда перемен и тот застой, в котором она жила последние несколько лет. Новые люди, новые места и события — все это с каждым днем все сильнее стирало грани сожаления и времени, не давая ни минуты покоя, чтобы остановиться и оценить прошедшие события, и сейчас, когда эти злосчастные минуты наконец появились, то с явным усердием толкали на самокопание. Быть может, все эти чувства, не найдя явного выхода, так и остались гнездиться где-то в глубине души Жени, вынужденной справлять праздник на территории школы, но несколько случайно брошенных фраз и одно событие в корне изменили планы десятков людей, о которых она не могла и подозревать. Все началось — как и все десятки незначительных историй, в которые она уже успела ввязаться в школе — с того, что она заблудилась и уже опаздывала на последнее занятие Отряда перед каникулами. Ужин оказался слишком сытным, чтобы Женя могла сразу и без промедления преодолеть путь с первого на восьмой этаж, сопровожденный скитанием по коридорам и поискам нужного поворота. Поэтому она шла медленно, иногда морщась и хватаясь за бок, проклиная домовых эльфов, приготовивших чересчур жирную пищу. Поэтому, глядя на любые попавшиеся часы, паниковала все больше, чтобы на пятом этаже, явно завернув не туда, начать собираться с силами для решительного рывка назад к лестнице и еще на три этажа вверх. Услышав до боли знакомый голос Валеры, Женя была готова плюнуть на спор и, предполагая, что он говорит с другим преподавателем, ринуться к нему с честными глазами заблудившейся студентки, которая за полгода учебы так и не смогла адаптироваться ко всему замку. Уже продумав собственное оправдание, она решительно вышла из-за статуи, в каменных руках которой было яблоко, и застыла, мигом позабыв о всем, что хотела сказать. И почти сразу же развернулась, пойдя обратно и совершенно не разбирая дороги, стараясь стереть из памяти отпечатавшееся видение притянувшей к себе в поцелуе Валеру девчонки-семикурсницы с Хаффлпаффа. Женя ожидала его реакции, но когда тишина за спиной стала душить, глубоко выдохнула. Может, не слышала, машинально передвигая ногами и невидяще бредя куда-то вперед. Только вот все равно, по какой-то непонятной даже для нее самой причине, боялась глубоко вздохнуть. Но занятие, на которое Женя все же опоздала, прошло максимально плодотворно, насколько плодотворным оно могло быть без уже привычного контроля Валеры, который нашел свои причины не явиться на сбор «кружка революционеров». Пусть она работала на явном автопилоте, словно болванчик соглашаясь со всеми замечаниями Гарри, улыбаясь остротам близнецов Уизли и даже умудряясь в таком состоянии колдовать, успокоиться Женя не могла, и все сильнее сжимала похолодевшими и ломкими пальцами волшебную палочку. И все яростнее и упорнее старалась подавить в душе сейчас совершенно лишнее чувство. Непонимание знаком вопроса взметнулось в мыслях и сместило все другое: тоску по дому, усталость от школьной жизни и легкую тень зависти ко всем тем, кого ждут родители, оставив после себя ощущение подвешенности как в первые секунды падения, когда организм еще не успел понять, что же произошло. После занятия в выручай-комнате остались только те, кому Женя, о медицинских талантах которой довольно быстро прознали остальные члены Отряда, оказывала первую помощь, категорически отвергнув идею обращаться с любой травмой к мадам Помфри. Всего-то жалующиеся на подозрительный звон в ушах после прямого попадания Оглушающего близнецы Уизли, всего-то баюкающий ушибленную руку Рон, по зеленоватому лицу которого можно легко догадаться, что он подозревает у себя перелом, и — какая малость — пытающийся самостоятельно вправить вывих Рома. Ну и Гарри с непонятно почему оставшейся Чжоу в придачу. Поттер-то понятно: как идейный лидер и вдохновитель он просто не мог оставить их без призора, опасаясь сорванной конспирации, а вот что забыла здесь сокурсница Лизы — Женя решительно не понимала. — Небольшой ушиб, вроде бы, — авторитетно констатировала она, осторожно ощупывая руку тут же напрягшегося и сжавшего зубы Рона. — Слушай, Гарри, — тряся головой и несильно стуча ладонью по уху, словно пытаясь выбить неприятный звон, спросил уже осмотренный Джордж, — а что сегодня Воронович не пришел? — А кто его поймет? — пожал плечами Поттер, бдительно наблюдая, скрестив руки на груди, за состоянием то и дело вздрагивающего от боли Рона, сдуру решившего показать и другие синяки. Пальцы Жени заметно дрогнули и фоном хрустящий костями Рома отвлекся от своего занятия, подняв взгляд на нее. Показалось ли? — Думаю, у него и так без нас забот много, — подключился к диалогу стоящий рядом с близнецом Фред. — Да и ему, как я понял, пока не особо интересно нас контролировать. А тут еще все эти полугодовые контрольные и зачеты под неустанным бдением Амбридж… Плюс Рождество же совсем скоро, даже профессора уже учить нас не могут, — он обернулся на вставшего с невысокой табуретки Рона, — Флитвик и то на прошлом занятии нас почти не гонял и рассказывал красивые истории про празднование Рождества в разных странах. — Про колядование в славянских странах или Йельского кота? — вдруг подал голос Рома, так и не вправивший свой вывих самостоятельно. Он протянул руку Жене и переключил свое внимание на заинтересованных ребят. Увидев любопытство в их лицах, он с тенью удивления продолжил, вскинув бровь: — Как? Не рассказывал? Про рождественского козла там, или про шествие Святой Лючии?.. Мда, скандинавские традиции же одни из самых языческих и необычных. — А ты откуда это знаешь? — полюбопытствовала Чжоу, с интересом глядя за действиями Жени, проверявшей подвижность сустава. — Я жил почти на границе с Финляндией, — невзначай пожал плечами Рома, даже не морщась от явно болезненных щелчков встающих на место костей. — Традиции соседей знать необходимо… Жень? Он уже встревоженно посмотрел на застывшую Женю, по щекам которой текли слезы. Она с совершенно неподвижным лицом шмыгнула носом и только потом, словно очнувшись, подняла голову на Рому, продолжая дрожащими пальцами держать его руку. — Жень, что-то случилось? — в другой раз она бы обязательно отреагировала на впервые окликнувшего ее правильно Гарри, но сейчас сил хватило только на отрицательное мотание головой, растирание слез по щекам и попытки подавить рвущиеся наружу жалобные всхлипы. Она сама не знала, что послужило спусковым механизмом для такой реакции: зашедший разговор о доме или же ненароком увиденный ею поцелуй Валеры и какой-то старшекурсницы. Рома, к удивлению абсолютно всех, без лишних слов дернул ее за руку на себя, окончательно вправляя вывих. И с неожиданной для других нежностью поглаживая уткнувшуюся носом ему в грудь и плачущую по волосам Женю, не сразу отреагировал на прозвучавший как-то деревянно вопрос Рона. — А… а на Рождество у вас какие планы? Кто это зловещее «вы» Рома понял сразу и, глядя на почти одинаково вытянутые в смеси смущения и шокированности лица собравшихся, вновь пожал плечами. — Слоняться по замку, если повезет, в режиме «нон-стоп» и страдать над домашним и от скуки… хотя у кого-то, — Рома красноречиво покосился на вцепившуюся в его рубашку Женю, вовсю давшую волю беззвучным слезам, — просто страдать. Повода, правда, я пока не понял, но страдать она будет. — Может, по дому скучает? — неуверенно толкнул предположение едва отошедший Фред, не сводя взгляда с пары. Чжоу так и осталась в оцепенении пялиться, а все остальные с тревогой всполошено ждали разъяснения произошедшего. Рома хмуро посмотрел на Женю и достаточно равнодушно бросил: — Может и по дому. Может и нет, — и вдруг неожиданно холодно спросил на русском: — Это из-за него? И с еще большей силой сжавшая в пальцах ткань рубашки Женя заставила его обреченно вздохнуть, признавая верность своих выводов. Где в очередной раз провинился Валера он не знал и, честно говоря, не хотел даже думать. — Почему… ты так решил? — невнятно и с долей злости пробормотала в ответ она, решив взять себя в руки, наконец отрываясь от него и дерганными движениями стирая новые слезы. — Потому что это единственная причина, по которой ты можешь плакать именно так, — прямо обосновал Рома. — В других случаях это бы походило на истерику. — Так все-таки из-за дома? — тихо и с сочувствием уточнила Чжоу, подходя к ней и дружественно кладя руку на плечо. Женя скованно кивнула, не желая, чтобы остальные полезли придумывать другие причины вроде умерших на войне друзей, из-за которых она могла впасть в еще большие уныние и печаль. Но верной причины они так и не найдут, в отличие от Ромы. Иногда, например как сейчас, до животной ярости бесило, что он настолько хорошо знал и понимал ее, не ведясь на лживые оправдания. Из-за чего приходилось душить едва зарожденную истерику или же тщательно маскировать ее, чтобы дать себе волю ночью и в конце концов заснуть на мокрой от сумбурных слез подушке. И в то же время Женя была несказанно благодарна Роме за то, что он избавлял ее от необходимости быть плаксивой истеричкой. Она же должна быть сильной, а при таком девизе слезы становились явной помехой. — Жень, — неловко окликнул Джордж, — тебе же наверняка в замке скучно будет, так? — Может, ты к нам на Рождество приедешь? — поддержал мысль брата Фред, покосившись на немо открывшего рот в вопросе Рона. Но тот неожиданно поддержал затею. — Вместе же веселей будет. — Приедет, — единолично и уверенно решил за приходящую в себя Женю Рома. Увидев ее возмущение, он хмыкнул: — У меня с Лизой времени за тобой следить не будет, у нас несколько другие планы. — Так что не расстраивайся! — до зависти жизнерадостно заключил Фред, подходя к Жене и приобнимая ее за плечи, отчего Чжоу отошла в сторону. — Мы не дадим тебе заскучать да, братец? — Конечно! — тут же живо закивал Джордж, так же как и брат обнимая чуть улыбнувшуюся Женю с другой стороны. И, рассыпаясь в подробностях предстоящего ей веселья, они пошли к выходу из выручай-комнаты, напоследок распрощавшись со всеми. Покосившись на свои наручные часы, Рома вдруг тихо и сквозь зубы чертыхнулся, вспомнив о не сделанном эссе по Чарам на завтра, после чего также пожелал всем удачных каникул и поспешил уйти, чтобы потом не писать домашнее задание под покровом ночи. И уже у самой двери услышал бормотание: — Слушайте, а они точно не встречаются? — недоуменный шепот Рона, в ответ которому раздается не менее приглушенный голос Чжоу. — Не думаю. Скорее, по отношению к ней он ведет себя как старший брат. Рома, слыша это, расплывается в кривой и едкой усмешке, которая достаточно быстро становится широким и самодовольным оскалом. Старший брат? Тогда он дважды наступал на одни и те же грабли. Впрочем, выражение его лица быстро меняется на привычное и безучастное, стоит только встретить в коридоре первых студентов, чтобы изобразить истинно слизеринскую отрешенность с налетом пренебрежения. В гостиной эти эмоции стираются до простого равнодушия ко всему, только потому что там не перед кем строить из себя кого-то иного: на него просто никто не обращает внимания, что сам Рома считает чуть ли не благословением. Поднявшись в пустующую спальню и взяв с собой свою сумку, он вновь спускается в гостиную, чтобы успеть занять единственное свободное кресло рядом со столом: остальные расхватали ушлые компании, сидящие у самого камина и ведущие неизменно светские беседы в подражание взрослым. Рома пишет долго, до тех пор пока в гостиной не становится тише и спокойней, и только потом, оставаясь один, облегченно выдыхает, ведь весь этот шум сильно мешал сосредоточиться на работе. Откладывая в сторону требующее меньше усилий и более увлекательное домашнее задание по нумерологии, оказавшейся при таком громком названии в реальности обычной алгеброй с намеками в высшую математику и математический анализ, он удовлетворенно потягивается и поднимается на ноги, чтобы подойти к большому книжному шкафу за нужными теперь книгами. И не может скрыть тени улыбки, потому что эта блаженная тишина, где слышно только потрескивание поленьев в камине и свистопляска ветра за окнами, как раз то, чего он так долго ждал. Эти затертые и ветхие от времени корешки книг с потускневшей позолотой букв, подсвеченные только скудным отблеском пламени, и вся ночь впереди заставляют позабыть о прочей суете и спешке. — Постепенно избавляемся от эмоций, — и настроение настолько умиротворенное, что Рома вполголоса напевает слова когда-то давно услышанной песни, проводя пальцами по корешкам книг в поиске нужной. — Друзья и семья становятся призраками, о которых можно только грезить и забыть… Он достает с полки потрепанный фолиант с заманчивым названием «Чары без прикрас», и открывая книгу на первой странице, не может сдержать изумления, смешанного с восторгом: кто-то просто приклеил чужую обложку к «Забытым проклятиям», которые он приметил еще в конце августа, когда МакГонагалл водила их с Лизой за покупками к школе. И, несмотря на выведенное готическим шрифтом имя автора, Рома знает, что проклятия — труд целых народов и поколений, а не какого-то одного гения. — Время сотрет каждое лицо, каждое имя. Мы одиноки… — почти что любовно и громче напевает он, осторожно листая страницы книги. И вдруг останавливаясь на одном из проклятий, о котором прекрасно знал сам. — И некого винить. Он мерно и размеренно, в такт мотиву песни, идет обратно к своему креслу, не отрываясь от чтения и насвистывания приставшей мелодии, иногда перемежая ее словами песни. — …ты моя свобода, — в крепнущем голосе появляются оттенки легкого фанатизма, стоит Роме перелистнуть еще пару страниц вперед, чтобы дойти до явно темных проклятий. Он даже останавливается, пробегаясь глазами по перечисленным формулам, не замечая, что от заинтересованности ненамеренно понижает интонацию: — Я благословляю тот день, когда ты изменила ход моей истории. Жизнь и смерть, — сосуществующие одновременно. Рома берет перо и, усаживаясь прямо на стол, начинает подчеркивать отдельные фразы. — Приводили только к любви и сожалению. Но у тебя есть ответы, — он захлопывает книгу от греха подальше, и наконец допевает, косясь на перечень рекомендованных к эссе книг, — а у меня ключ от Бернадетт… И не может сдержать разочарованного вздоха, ведь все эти книги были рассчитаны на пацифично настроенных школьников, считающих Непростительные вершиной магического мастерства. Поэтому Рома решает пойти по пути наименьшего сопротивления и незавуалированного шантажа, написав эссе меньшего объема, но про одно из известных ему проклятий. Переливать из пустого в порожнее про невербальную форму заклятия обездвиживания или немоты ему неинтересно и крайне не хочется. Вот будет завтра итоговая полугодовая контрольная, он и распишет всю эту ерунду про шаблонные и банальные заклинания из школьной программы, а сейчас ему хочется разнообразия. Слезая со стола на кресло, Рома, подперев кулаком щеку, начинает с записи полной формулы невербального проклятия паралича, добавляя к нему собственную связку и еще пару дополнений с этой пресловутой мимикрией под первое попавшееся из списка тем заклинание повышения температуры. Связка прочная, но настолько откровенно замудренная, что он сам не знает, как привести эту пока еще шаткую систему в равновесие. Но уже буквально через мгновение, захваченный возникшей задачей, забывает про свое решение написать эссе «на отвали» и начинает разбор придуманной от балды последовательности. Выпадает из реальности настолько, что на приветствие проходящих сокурсниц только кивает в ответ, абсолютно не замечая их заинтересованных взглядов, в другой раз подтолкнувших бы его к выводу, что петь надо все-таки тише и в полной уверенности, что в гостиную никто больше не зайдет. И уже поздней ночью в тусклом свете настольной лампы дописывая седьмой лист «маленького эссе», Рома устало потирает покалывающие глаза и выдыхает, после запуская пальцы в волосы и хмуро глядя на столбцы формул. А потом замирает, чувствуя, как висках начинает пульсировать смешанная с сердцебиением боль, не в силах отвести взгляда от уже неряшливо выведенных цифр. Упавшая капля крови пожирает семерку, смешиваясь с еще невысохшими чернилами и окрашиваясь в неравномерно черно-бордовый цвет. Ударившаяся об пергамент другая накрывает собой почти целое слово. Третья и четвертая падают вместе и почти одновременно, наконец выводя его из оцепенения. Рома раздраженно и зло проводит рукавом белой рубашки под носом, а потом отводит руку, недовольно и хмуро рассматривая алые разводы на чистой ткани. Он шипит сквозь зубы и, зажав кровоточащий нос ладонью, вновь садится за решение, пододвигая новый лист и переписывая на него записи с уже испорченного. Он добьет это заклинание из чистого упрямства и проделанной ранее работы, ведь уже утром он точно не сможет повторить этого на контрольной.

***

Флитвик ворвался в учительскую с кипой эссе в руках и с взволнованным и ошеломленным выражением лица, сразу приковывая к себе внимание других педагогов и директора. Усевшись за круглый стол рядом с преподавателями защиты от Темных сил и ухода за магическими существами, он уже просто не мог скрыть в своих глазах восхищения, впрочем, невзирая на заинтересованные взгляды коллег и сохраняя интригу до самого конца, точнее, до привычного вопроса Дамблдора: — Филиус, у вас такой вид, что вы просто не оставляете мне выбора, кроме как дать вам слово. И да, каковы результаты полугодовых контрольных на этой неделе?.. Сидите, сидите, — настоял директор, видя, что Флитвик, кряхтя, пробует подняться, и кидая взгляд в сторону гордо восседающей Амбридж, — все же свои. — Контрольные за последнюю неделю я провел у шестых курсов и у вторых. Малыши растут, — важно уточнил он, — и их знания уже гораздо лучше систематизированы. Отдельное спасибо за это хочу сказать вам, профессор Воронович, потому что на совершенно коварный и каверзный вопрос о классификации заклинаний вашей сферы обучения, десять детей привело мне четко расписанные тринадцать классификаций различных типов направленности и два дополнительных подразделения по характеру воздействия на материю. — Я заболтался тогда немного, — залихватски и виновато улыбаясь, Валера почесал в затылке под ошарашенные взгляды всего преподавательского состава. — Но я даже не думал, что они все это запомнят. — И всё равно, спасибо вам, — вновь поблагодарил Флитвик и полез разбирать стопку контрольных и эссе перед ним. — Впрочем, не сдавшие контрольную тоже есть. Но таких всего три человека, да и насколько мне известно мистеры Бродмур и Коул провели три недели в лазарете из-за неправильно произнесенного заклинания на трансфигурации, так что их провал вполне объясним. А мисс Райт просто перенервничала. — Меня больше волнует ситуация по шестым курсам, — подала голос МакГонагалл. — Там есть несколько… вольнодумно настроенных детей. — Если вы намекаете на Морриса, профессор, то я лично провел с ним беседу еще в прошлом семестре, так что он должен был взяться за ум, — желчно отозвался Снейп, покосившись на поджавшую губы МакГонагалл. — Нет, — Флитвика снедало нетерпение, — с шестым курсом все очень хорошо. Семь «превосходно», двадцать четыре «выше ожидаемого», одиннадцать «удовлетворительно», пять «слабо» и… — он выдохнул. — И один автомат. — Что? — Но вы же очень редко ставите оценку без контрольной! — Автомат? Вы поставили оценку без работы?! — Ну, — Флитвик выглядел крайне довольным получившимся эффектом, — я считаю, что уровень знаний этого ученика точно не требует контрольной этого семестра. — Надеюсь, — жизнерадостно и по-детски заинтересованно взял слово Дамблдор, — вы расскажете нам, как так получилось? — Само собой, — согласно кивнул он, наконец доставая из общей стопки работ соединенные скрепкой листы. — Но прежде, — Флитвик поднял взгляд на коллег, — я хочу кое в чем удостовериться. Скажите, Септима, мистер Озеров проходит обучение на вашем курсе? — Озеров? — с недоверием переспросила профессор нумерологии. — Это новый переведенный мальчик со Слизерина? Да, но особого увлечения предметом у него я не заметила. Более того, у меня сложилось впечатление, что ему даже скучно на моих занятиях! — Только не говорите мне, — холодно скривил усмешку Снейп, откидываясь на спинку стула, — что именно Озеров получил у вас автомат. В таком случае страшно предположить, что он сделал. Насколько мне известно, он не проявляет особого рвения ни на одной из дисциплин. — У мальчика незаурядные способности, — тактично поправил Флитвик. — И очень обширные познания в сфере… — он замялся, вспомнив о присутствии Амбридж и лихорадочно подбирая нейтральный синоним к тому, что хотел сказать. — Сфере… м-м-м… заклятий. Наитемнейших заклятий. — Ну и фантазия, само собой, — дополнил он, вспомнив о комментариях в работе, в которых то и дело проскальзывали какой-то равнодушный садизм и жестокость. — Проще говоря, на мою просьбу в домашнем задании написать эссе о принципе действия одного из предложенных вариантов чар, он обоснованно вывел мне собственную формулу заклятия. Заклятия явно выходящего за уровень школьной программы. И Флитвик без лишних слов положил работу Ромы на середину стола на растерзание другим заинтересованным профессорам, в глазах которых появилась алчность. Преподаватели тут же расхватали листы и углубились в чтение, не скупясь на отзывы. Спраут, первая выхватившая работу, пришла в шок от намерения скрестить проклятие паралича и обычное бытовое заклинание повышения температуры и, выпучив глаза, отдала стопку листов сидящему рядом Снейпу. Тот, быстро разобравшись в первой странице, содержащей в основном ворох условий и цель всего алгоритма решений, хмыкнул и отдал ее по цепочке вперед. Так работа пошла по кругу ждущих своей очереди учителей. — А у него тут ошибка-а, — глумливо протянул Валера, пробегаясь по ровным строчкам решения, когда до него дошел шестой лист работы. Воцарилась тишина. Ситуацию накаляло то, что он был последним, кому этот лист попал в руки. Осознав, что все ждут его слов, Валера посмотрел на профессоров и пояснил: — Банальная ошибка, коллеги, между прочим. В начальном условии этой ветви решений он берет температуру как субфебрильную, то есть стандартные тридцать семь и два, а в расчетах при этой связке она у него достигает значений до тридцати девяти или тридцати трех — почерк у него тут адовый, видимо, увлекся. Учитывая то, что в связке берется привязка к заклинанию повышения температуры, тогда более вероятны показатели до тридцати девяти… Хм, готов поспорить, что эта привязка была выбрана наугад и от нечего делать, потому что с таким подходом можно было выбрать что поинтереснее. А насчет незаурядных способностей… Озеров просто лентяй и математик, который применяет свои знания в любых местах, где это может сработать. У меня на занятиях он тоже этим балуется. — Но не отрицаете, что это гениально! — горячо запротестовал гордый за ученика Флитвик. — Такая маскировка под заклинание! — Насчет гениальности как раз и поспорю, — хмыкнул Валера, дочитывая неверное решение. А потом обратился к другим профессорам: — Смею попросить перо, остальную работу и пару чистых листов. Он тут ушел куда-то совсем не в ту степь, можно же гораздо легче… И, получив желаемое, под дикие взгляды многих стал перерешивать писанину друга, в скором времени придя к аналогичному результату, что и Рома, только истратив на поиски верного решения не еще пять листов к уже имеющимся шести, а всего лишь три. — Таким образом, — Валера и сам не понял, как так получилось, что он вслух объяснял профессорам последовательность своих действий, словно они были его учениками, — при тщательной диагностике проклятие будет реагировать как обычное жароповышающее, при этом вгоняя жертву в еще больший паралич с «приятными» дополнениями в виде невосприимчивости к обычным способам снятия симптомов, так как связка сцепляет символы, которые контролируют взаимодействие повышения температуры и степени онемения! Ха, если бы Озеров продумал бы еще различные варианты «сбоя» при разных вариантах диагностики, то это бы потянуло на исследование, а не на обычное баловство от нечего делать. — Баловство… от нечего делать… — слабо эхом повторила Спраут, которая в течение всего объяснения впадала все в больший транс, когда как к решению Валеры присоединились не только Флитвик и Вектор, но еще и Снейп. Было порывался вставить слово и Дамблдор, но его быстро и в пылу решений осадили, так как предложения директора не отличались рациональностью. — Нет, ну если посмотреть вот здесь… — Валера полез искать среди разбросанных на столе листов нужный, готовый продемонстрировать явный признак лени Ромы, но Спраут яро замотала головой. — Нет, нет, нет! Если вы так говорите, значит, так и есть! Все! Только избавьте меня от этих формул, пожалуйста! Это же высший уровень, в самом-то деле — насколько я помню свое ученичество, мы разбирали только конечный результат, движение и само заклинание, а не это. — Так о том и речь, что мистер Озеров явно вышел за пределы школьной программы, — задумчиво поскреб подбородок Флитвик. — И именно поэтому я решил поставить ему оценку автоматом. А ввиду объяснений профессора Вороновича, я пришел к выводу, что мальчику можно ставить автоматом целый год. Право, такой нестандартный подход! — Может, прервемся на чай? — лукаво предложил Дамблдор, заметив, что выяснение работоспособности проклятия ввергло в ступор даже Амбридж, которая остекленело смотрела перед собой.