Мой любимый псих

      Ночь будоражит своей темнотой и бездушной пустотой. На этот раз даже луна скрылась за облаками, оставив меня одного в этой проклятой палате. Выбираюсь из своих оков довольно легко и оглядываюсь: справа от моей кровати тихо посапывает дряхлый старикан по кличке «Костыль». Его так называют даже санитары, потому что хилый старикашка всё время на всех ворчит и размахивает своим костылём, который вынужден с собой таскать по той причине, что с трудом передвигается. Иной раз как подойдёт к санитару, да как трахнет его костылём по спине или по башке и начинает причитать, как при Советах хорошо жилось, как он всю войну прошёл, и сколько сейчас окаянных хулиганов поразвилось. Совсем старик из ума выжил. Поговаривают, что хотел пристреляться, когда квартиру отобрали, да дрожащая рука соскользнула, и теперь у него в щеке зияла солидная такая дыра от огнестрельного.       На кровати у самого окна обитает маленький мальчик лет двенадцати — «Тюльпанчик». Я не знаю, по какой причине его к нам засунули, но оно и к лучшему, он совсем не разговаривает и беспокойства мне не доставляет.       По другую сторону от меня здоровый на вид мужчина лет сорока, накачанный, высокий, по моим меркам даже немного большой. Такой сможет справиться со Степаном, вот только в мои авантюры он не ввязывается. Всегда сидит в сторонке отчуждённо, что-то бормочет под нос и рассматривает окружающих изучающим взглядом, словно что-то планирует.       Чуть дальше койка моего бывшего друга, которого не так давно уже нет с нами. Именно из-за него то и разбито в нашей палате окно, из которого иногда по ночам задувает холодный ветер.       С грустью смотрю в ту сторону и вспоминаю его ледяные руки, ласкающие мою грудь и шею, его горячее дыхание и губы, на которых алеет моя кровь…       От мыслей меня отрывает распахивающаяся дверь. Я спрыгиваю с подоконника и кидаюсь в сторону своей койки. Мелькает мысль, что ножа под подушкой больше нет, а запрыгивать в кровать и пристёгиваться уже поздно… Так и застываю на месте, глядя на вчерашнего посетителя, которого чуть не прирезал. Он тоже застыл, слегка улыбается. Руки в карманах халата. Я улыбаюсь в ответ, гордо выпрямляюсь, задираю подбородок и сжимаю кулаки так сильно, что костяшки белеют. Помирать — так с боем… — Слушай, может, обойдемся сегодня без разборок, или тебе нравится, когда тебя вяжут и пичкают таблетками? — он медленно вытаскивает руки из карманов и поворачивает их ладонями ко мне, пытаясь показать, что он мне не опасен. Чёрта-с два, я ему поверю, когда в кармане у него лежит шокер! Это видно по его реакции, по его обречённому спокойствию и по оттопыренному карману халата. Я пока ещё не выжил из ума, чтобы поворачиваться спиной к санитарам. — Как насчет того, чтобы принять моё предложение и просто потрепаться ночью?.. Ты ничего не теряешь. Я даже скажу больше: сегодня нет твоих друзей Михаила и Степана. Ну?.. Что ты предпримешь? Бросишься на меня и перегрызёшь мне горло как пёс? — Их правда нет? И ты не побоялся прийти сюда после вчерашнего без этих цепных псов? — я наклоняю голову вбок, смерив его уничтожающим взглядом. — А ты, оказывается, храбрец или последний глупец.       Делаю шаг по направлению к нему и замираю, чувствуя, как он напрягается, вновь запуская руки в карманы. — Ты ведь не боишься меня? Потому что ты ещё ни черта обо мне не знаешь… Они ведь рассказали тебе? Ещё нет… Боятся спугнуть очередного миленького санитара, ибо другие в наши покои не очень-то рвутся, и есть на то причина. Эта причина — я…