Мой любимый псих

      Вот сучёныш! Укусил меня! Мой рот был полностью полон собственной крови. Я был так обижен, и обиды этой не было конца и края. Как он мог? Он же принял меня. Он соврал мне. — Лжец, лжец, лжец… — шептал я в пустоту. Конечно, ключи были в моём кармане, но это сейчас не волновало. У меня вся душа разрывалась, мне было так больно. Меня предали. Я начал рвать всё, что находилось в районе груди, ведь там так болело… Боже, ну за что мне всё это? Меня так рвало на части впервые за долгое время, после смерти родителей, брата. Скорлупа спокойного и улыбчивого парня треснула. Я начал рычать и кричал так, что голос начинал надрываться. Горло болело больше, чем язык, когда всё горе и вся печаль вырвалась с этим криком.       Тяжело вздохнув, я достал телефон и спокойным охрипшим голосом приказал сторожу: — Николай, поднимай наших. Я упустил буйного с восьмого, будь осторожен.       Моя голова стала ясной, никаких эмоций. Я пуст. Окровавленными пальцами набираю номер своего юриста, тот берёт трубку, и я в два часа ночи сонному человеку холодно выдаю: — Сергей, готовь документы, будем оспаривать срок наследства.       На том конце провода сначала повисает неловкая пауза, потом мужчина бодро отвечает:  — Хорошо, Александр Анатольевич.       Всё, теперь милого Сашеньки не будет! Я заберу это чёртово место и сделаю из него ад.       Я начинаю дико хохотать, медленно поднимаюсь и с гордо поднятой головой иду в ординаторскую. Конечно, вокруг меня сразу же собиралась толпа заведующих, санитаров и медсестёр, но я их уже не слышал. Мне было глубоко плевать. Нет больше злости, есть расчёт и дикая обида на предательство.

***

      Некоторые действительно удивились, что псих с карцера вернулся в свою палату, ну а то, в каком виде был я, сочли самозащитой. Всё вернулось бы на круги своя, но я начал свою революцию уже с утра следующего дня и за трое суток сумел отклонить срок и войти в полное наследство. Теперь мне досталась вся отцовская недвижимость: две двушки, мамин салон и папина злосчастная психиатрическая лечебница. Мне ради этой затеи пришлось воспользоваться связями и деньгами, но важен был результат.       И вот я сижу в отцовском кабинете и кружусь на его стуле. Здесь только пару человек знают, что отец приводил меня сюда после садика, рассказывал что-то и, помню, очень отругал, когда я заплакал от того, что какая-то старуха схватила меня в коридоре за рукав. Столько всего было, а теперь… — Ну что, пап? Как ты хотел, так и получилось, — я встал и направился в приёмную, сейчас там был весь персонал. Вышел такой весь выбритый и гордый, а Алла тут же начала рассказывать, как хорошо она меня знала в детстве. Видно сразу, что её отношение ко мне было уже иное, потом я стал говорить о том, что буду проводить полную реорганизацию; о том, что мы должны работать более усердно, так как эта больница — мой бизнес, и он должен приносить деньги. Кто будет показывать результат, тот не только получит больше, но и двинется вверх по карьерной лестнице. Многие старики недовольно загудели, новые сотрудники радостно захлопали. — Всё будет проходить через меня, я хочу навести здесь порядок. Ребят, стараемся; дальнейшие указания будет передавать Алла, — я положил руку ей на плече, и женщина ласково улыбнулась.       Потом мы забаррикадировались, накрыли поляну и выпивали, кроме тех, кто был на смене. Конечно, если бы кто-то и хлебнул глоток, то сегодня я простил бы. Теперь я сам устанавливал себе рабочие часы и мог спокойно отдохнуть на диванчике у себя в кабинете.       Сегодня вторник, утро, но я один из первых на работе, и пока никто не ворвался в кабинет, спокойно прилёг на заветный диванчик. Последние дни были очень тяжёлыми, мне предстоит ещё столько сделать... Но всё это потом... Позже. И я тихонько проваливаюсь в сон.