Мой любимый псих

      Я бросил на него кроткий, серьёзный взгляд. По лицу можно было прочитать, что Саша немного нервничает, но он всё же едва заметно кивнул мне. Нервничает, определённо. Хоть виду и не подаёт.       Я откинулся на подушку и вновь перевёл взгляд на Смирнова, тот отложил предложенный ему шприц в сторону, взялся за ножницы и разрезал новенькую чистую рубашку прямо на мне, чтобы не отстёгивать руки. Рваное тряпьё полетело в сторону, спустя несколько минут туда же отправились и мои штаны, а он уже медленно разрезал бинты на моей груди, крепко надавив мне на живот и прижав к постели, чтобы я даже не смел дёргаться.       Я вновь повернул голову. Саше это явно было не по нраву, он нервно постукивал ногой по полу и терзал зубами свои губы, чтобы не сорваться.       Терпи, так нужно, Саш.       Он прочитал это по улыбке, чуть затронувшей кончики моих губ, но спокойней от этого не стал. Ещё бы, когда я был полностью освобождён от бинтов, чужие руки стали так откровенно исследовать моё тело, останавливаясь на синяках и особо глубоких порезах, надавливая пальцами, разрывая свежие раны, чтобы из них вновь стала сочиться кровь. Я вздрагивал от каждого такого прикосновения, моё тело вновь позорно меня предавало, а я сам едва цеплялся за остатки разума своими тонкими пальцами. Когда грубая шероховатая рука заскользила по внутренней части бедра, дыхания перестало хватать. В висках бешено застучало, а на губах появилась гадкая улыбка, больше похожая на оскал. Моя улыбка в любом случае не могла быть красивой, ведь последнее время я только и делал, что отвратительно лыбился, как только представлял размозжённую голову неугодного мне санитара, или кричащую от ужаса медсестру, которую я бы душил своими пальцами. А тут Смирнов собственной персоной на блюдечке.       Я попытался сесть, но его ладонь тут же надавила на грудную клетку. Откуда-то из глубины горла вырвался сдавленный отчаянный хрип, а в висках застучало, когда рука скользнула дальше. Я потерял контроль.       Глухо зашипев, я дёрнулся, выпутывая правую руку со смещённым пальцем из оков, и с каким-то болезненным наслаждением вцепился ей в горло психиатра. Глаза уже застилала дымка ярости, а я вдруг почувствовал необычайный прилив сил, выдирая другую руку прямо с ремнём. В горле саднило, в голове визжали сотни голосов, а по щекам капля за каплей стекало что-то горячее, обжигающее, смешиваясь с горечью и придавая новых сил. Я уже не видел ничего, лишь гримасу ужаса на его вылощенном лице и свои руки, всё сильнее смыкающиеся на его горле, большие пальцы, давящие на кадык, когти, глубже проникающие под кожу.       Я готов был утащить его с собой ценой своей жизни, но вдруг почувствовал резкий удар под рёбра и почти согнулся пополам. Только бы не выпустить его горло, только бы оставаться в сознании ещё немного. Хватку всё же ослабил, этого хватило для того, чтобы он смог вздохнуть, и уже в следующий миг в мою шею вонзилась тончайшая острая игла, впрыскивая в артерию сильнейший яд.       Глупый. Время, за которое кровь совершает полный круг по организму, – двадцать три секунды. Для меня это почти вечность, достаточное количество времени, чтобы убить. Я тут же рванул на него со всей силы, заваливая врача на пол, и сомкнул зубы на его шее.       Омерзительно! От него несло какими-то препаратами и его любимым едким одеколоном, которым я всегда пах после него ещё несколько дней, который я ненавидел до глубины души. Зарычав, я что есть мочи сжал зубы и рванул на себя, чувствуя, как рвётся нежная кожа на шее, а руки моего ангела-хранителя, кажется, уже тащат меня в бездну.       Я отпрянул от Смирнова, отплёвываясь его кровью, и повалился на пол, сжимаясь в комок. Моё тело бил лёгкий озноб, я чувствовал, как сгораю изнутри. Свет в комнате медленно мерк. Последнее, что я увидел, были яркие янтарные глаза, за которые я из последних сил пытался уцепиться, чтобы вернуться в реальность. Я ведь обещал! Обещал ему…       Я протянул к нему руки, но он ускользнул в самый последний момент, и я провалился во тьму.