Его Аня

Вы похожи на куклу в этом платьице аленьком, Зачесанная по-детски и по-смешному. И мне странно, что Вы, такая маленькая, Принесли столько муки мне, такому большому. А. Вертинский - Вы едете вместе? Кем вам приходится эта девица? – молодой офицер, посмотрел на бородатого седовласого мужчину с такими же седыми и уставшими глазами (о, сколько он видел этих глаз за последние дни!) и тощую белокурую девочку лет тринадцати-четырнадцати, упрямо молчавшую и глядящую на него с опаской. - Дочь, - буркнул мужчина. Вопросов больше не задавали. Они затерялись где-то в толпе. Но синий взгляд испуганных девичьих глаз еще долго преследовал молодого офицера – неужели такая теперь эта страна? **** Ноябрь 1925 Владимир Корф, бывший барон, бывший офицер-белогвардеец, ужасно не любил менять привычек, устоявшихся в его жизни. Он входил в тот возраст, когда к изменениям в жизни начинаешь относиться как к чему-то неприятному, хлопотному и даже пугающему. Хотя жизнь его часто делала довольно крутые виражи. Но к чему привык, к тому уж привык. К примеру, на протяжении последних четырех лет он неизменно завтракал в кафе «У Доминик» - потому что оно было напротив его дома, потому что там было уютно. И потому что там варили самый вкусный кофе, какой он только пробовал. Так было и в то на удивление погожее ноябрьское утро. Хлопот предстояло довольно много – в тот день была годовщина свадьбы его матери и мсье Риваля. Вера Николаевна вышла замуж за парижского ресторатора непозволительно быстро, едва лишь получила известие о смерти супруга, Ивана Ивановича. Тот скончался в 1915 от сердечного приступа. Они давно уже не жили вместе. Да и не любили друг друга, наверное. До войны еще она уехала в Париж, а оставшись вдовой и без средств к существованию, не растерялась, стала работать переводчицей с русского языка в какой-то конторе. А потом познакомилась с мсье Ривалем, пожелавшим жениться на ней. Владимир давно растерял весь свой немыслимый снобизм, кормя вшей в окопах наравне с простыми солдатами. Потому не считал этот брак мезальянсом – он был рад, что его мать нашла свое счастье. Теперь же, на десятую годовщину своего брака, мсье Риваль готовил Вере Николаевне подарок – купчую на землю в Провансе, где они мечтали выстроить небольшой домик. Мсье Риваль просил Владимира посмотреть документы прежде, чем подписывать – никак не получалось убедить ресторатора, что тот факт, что Владимир несколько лет учился юриспруденции, в данном случае ничего не значит. Во-первых, он уже много лет не занимался этим, во-вторых, законы в дореволюционной России отличались от французских. Кроме того, следовало еще и самому позаботиться о подарке для Ривалей. Да и заглянуть в редакцию не мешало бы. Он писал очерки о войне и послевоенной жизни. Денег это занятие много не приносило, но Владимиру нравилось, что в его жизни есть еще что-то, кроме ресторана его отчима. Рано утром он вышел за порог своей маленькой квартиры, которая, несмотря на некую захламленность, ему нравилась. Перешел улицу и зашел в кафе. Поскольку так и не обзавелся семьей, то завтракал и обедал всегда вне дома. Лишь ужины ему готовила немолодая кухарка, нанятая матерью. А прибиралась улыбчивая немка двадцати восьми лет, неизменно сетовавшая на его неопрятность, которую он взял год назад по настоянию же Веры Николаевны (давно избавившаяся от предрассудков, в глубине души та надеялась, что фройляйн Дарт непременно понравится Владимиру, сыграет его немецкая сентиментальность, и они поладят). Но то ли сентиментальности у Владимира не осталось, то ли немка, к слову довольно хорошенькая, не слишком старалась, но за этот год молодая женщина удачно вышла замуж за мясника и была вполне счастлива. Владимир же с обеими работавшими на него женщинами не поддерживал дружеских отношений, ограничившись лишь тем общением, которое накладывал факт того, что он являлся их работодателем. Несмотря на ранний час, улица была многолюдна. А в кафе посетителей почти не было. Лишь забавный маленький старый художник в серой тужурке и в сером же шарфе, за которым Владимир наблюдал уже четыре года, но никогда не заговаривал с ним. Этот человечек каждое утро приходил сюда, садился за один и тот же столик, ничего не заказывал, кроме чашки чая, и подолгу сидел, глядя куда-то сквозь лица людей и чиркая спичками. Иногда он закуривал, но чаще всего просто стучал пальцами по столу, как пианист, небрежно наигрывающий какую-то одному ему ведомую мелодию. Впрочем, почему Владимир решил, что это художник, он и сам не знал. В тот день старичок против обыкновения улыбнулся Владимиру, как старому знакомому. Владимир ответил ему, любезно кивнув головой. Художник почему-то обиделся и отвернулся. Мимо промчался мальчишка – продавец газет. Владимир окликнул его, купил газету и устроился за одним из столиков. Хорошенькая официантка подошла, стуча каблучками, словно бы заранее оповещая о своем приближении. Сделал обычный заказ – кофе с круассанами. И развернул газету – не терпелось прочесть опубликованный в это утро очерк из-под собственного пера. И объявление об юбилее Ривалей – Вера Николаевна просила его сделать заметку. Быстро пробежав глазами длинные столбцы, он нашел светскую хронику. И неожиданно для себя наткнулся на статью о предстоящей свадьбе какого-то знаменитого бретонского судовладельца из Бреста и дочери покойных ныне доктора Пьера де Шале и известной некогда русской актрисы Марии Богуславской – Анны де Шале. Владимир долго вглядывался в прыгающие перед глазами строки, пытаясь осознать их значение, но никак не мог – эти имена казались магическими словами, смысла которых ему не постичь. - Мсье, ваш заказ, - прощебетала официантка, расставившая на столике заказ и приборы, с самой очаровательной улыбкой, на какую была способна – такие улыбки не растрачиваются понапрасну, - мсье, вы слышите? Мсье Корф? - Что? – из-за газеты буркнул мсье Корф. – Ах да… Сколько с меня? Держите. Оставив на столике банкноту и свернув газету, он торопливо вышел из кафе. Официантка тоскливо посмотрела ему вслед, чувствуя, как в очередной раз сжимается ее сердце при одном взгляде на этого красивого сероглазого русского барона с проседью в темных волосах. Владимир спешил в редакцию. Так много дел. Столько всего необходимо успеть. И к прочим повинностям добавилась еще одна – необходимо было теперь отослать телеграмму в Брест. С поздравлениями Анне. Его Ане.